Небольшой отряд двинулся вверх по крутому подъёму. Блиммед отступил между Харальдом и Григорием и начал очередную тактическую речь, энергично иллюстрируя её жесткими, словно кожа, руками. «Видите ли, я послал вперёд свою пехоту», – Блиммед вытянул обе руки вперёд, пока Григорий переводил, – «и расположил её на возвышенностях по обе стороны дороги». Он развёл руки в стороны, показывая рассредоточение. «Теперь мы выступим мимо позиций нашей затаившейся пехоты. Мы будем выглядеть всего лишь разведывательным отрядом, но такой, что сулит нам награду в виде глупого офицера римской имперской тагматы. Сарацины заметят нас и быстро наступят, воспользовавшись моей дерзостью. Мы благоразумно отступим тем же путём, которым пришли. Они последуют за нами, воодушевлённые обещанием моего выкупа. Когда наше беспорядочное отступление заманит сарацинов под позиции моей пехоты…» Блиммидес громко хлопнул в ладоши.

«Поступай с врагом на своих условиях», — прямо сказал Харальд, повторяя одну из аксиом Блиммеда.

«Да», — сказал Прислуга, его карие глаза нетерпеливо сверкнули. Затем он погрозил пальцем. «Но встретьтесь с врагом. Засада не сработает, если вы просто убежите. Одно лишь отступление не принесёт победы».

Григорий сделал вид, что переводит. «Вы поняли? Я так и думал. Доместик, мне кажется, считает, что римская стратегия стала слишком осторожной при человеке, который им командует. Впрочем, это всё, на что он способен в своей критике великого доместика Варды Далассены».

Блиммидес теперь был занят впереди, заняв место в голове колонны. Он подал знак своим невидимым войскам в холмах. Дорога продолжала подниматься и сужаться, осыпающиеся, усеянные осколками скальные стены поднимались всё круче. Они свернули за поворот и увидели узкое ущелье, за которым виднелось лишь тонкое медно-красное небо. Блиммидес на мгновение отстал, что-то шепнул Грегори, а затем смело двинулся вперёд.

«Это Киликийские ворота», — прошептал Григорий. «Домосед хотел сообщить вам, что Александр провёл свою армию через этот проход».

Харальд кивнул. Александр Македонский, или Великий Александр, был греческим царём, покорившим мир до Врат Диониса ещё до возникновения Римской империи. Александр звучал скорее как бог, чем как человек, но Доместик часто упоминал его тактику и мужество и, казалось, очень гордился тем, что говорил на одном языке с этим великим полубогом.

Всадники медленно въехали в массивные пасти Киликийских ворот. Харальду открылся захватывающий вид на каменистую местность, спускающуюся к тускло-зелёной равнине.

Сарацины словно вышли из скал. Они вели лошадей под уздцы, затем неторопливо сели в седла, словно у них было достаточно времени остановиться и выпрямить перья стрел. Несколько ярких изогнутых клинков засверкали, и луки взмыли в бессвязных арабесках на фоне металлизированного неба. Домашний, заметно возвышаясь на четыре локтя перед остальными всадниками, ловко держал поводья, словно готовясь коснуться женского лица. Лошади фыркали, но никто по обе стороны не издал ни звука. Затем ближайший сарацин, с лицом жука, угольно-черной бородой и глазами, обведенными ослепительно белками, поднял руки и ноги, словно четырехкрылая птица, готовящаяся к полету. Стрелы засвистели в колчанах.

Словно горы позади них обрели мощные металлические голоса. Даже Прислуга в изумлении резко обернулся. Затем его лицо почти мгновенно побагровело. В тот же миг предводитель сарацинов позволил своим конечностям расслабиться и опуститься. Он ловко развернул коня, и остальные члены его отряда так же внезапно развернули своих вздыбленных коней и начали исчезать в пыли и камнях.

Харальд понятия не имел, что именно означают яростные проклятия, которые Доместик начал выкрикивать с выпученными от ярости глазами, но перевод вряд ли был нужен. Блиммед пришпорил коня и помчался обратно по дороге. Комэс, командовавший вандой, приказал остальным следовать за ним. Проклятия Доместика быстро поглотил неземной, ревущий, стучащий, свистящий грохот безжизненных скал.

Неподалёку Харальд остановил коня, огибая серпантин, и увидел источник звука. Дорога, насколько хватало глаз, была запружена всадниками и пехотинцами в доспехах; ряды солдат в кольчугах и нагрудниках сверкали сквозь пыль, словно серебряные нити, пока дорога петляла на тысячи локтей вниз по склону. В авангарде этой армии застряли два десятка музыкантов, вооружённых всеми мыслимыми видами барабанов, рожков, колокольчиков и свистков. Харальд сразу понял, что видит: с тех пор, как они пересекли Босфор и вошли в Азию, гражданское войско каждой провинциальной фемы, как только императорский караван вступал на их территорию, присоединялось к императорской тагмате, чтобы охранять свою императрицу и её святых паломников. Но места встреч всегда были тщательно назначены. Это было любопытным нарушением протокола и воинской дисциплины.

Бледно-бледное лицо Домоседа находилось всего в нескольких дюймах от довольно одутловатого, даже несколько ленивого лица человека, восседающего на огромном белом коне. Лошади рысили четверть круга, пока Блиммед яростно ревел. Второй просто приподнялся в седле, словно путник, пытающийся не обращать внимания на надоедливую собаку. Наконец Блиммед резко оборвал свою тираду, покачал головой, словно наставник, озадаченный глупым учеником, и сделал жест рукой, словно пытаясь столкнуть всю армию фемов с горы. Второй проигнорировал этот знак и проехал мимо Домоседа, остановившись прямо перед Бдительным; Харальд был достаточно близко, чтобы уловить благоухающий аромат, окружавший и всадника, и коня. Мужчина был вылизан, как придворный, его каштановая борода была безупречно подстрижена, изящные чеканные драконы на золотом нагруднике всё ещё сияли под тонким слоем пыли; даже уздечка его коня была ярко покрыта эмалью. Его индиговые глаза, в которых, несмотря на дряблость лица, чувствовалась властность, обвели Экскубиторов, Григория и Харальда, не признавая, что они — отдельные личности, а словно все вместе они представляли собой единую кучу ослиного дерьма, которую следовало избегать на пути к вершине. Затем он повернулся, поскакал обратно к ожидающей армии и отдал приказ резким, властным голосом. С той же музыкальной какофонией, что возвещала о его прибытии, тематическая армия развернулась и начала спускаться с горы.

Блиммед поехал обратно к своим людям, качая головой. «Следующий урок, — крикнул он Харальду, — я научу тебя, как не дать армии фельдмаршалов распугать твою добычу, когда их головы уже у тебя в охотничьем мешке!»

«Кто это был?» — спросил Харальд.

Глаза доместика снова вспыхнули. «Этот выдающийся тактик был Мелетий Атталиет, стратиг Киликийской фемы и первый сын сенатора и магистра Никона Атталиета».

«Видите ли, госпожа, прекращение оттока мокроты, вызывающей эти желания, — это процедура, обратная той, что стимулирует половое влечение. Нужно просто манипулировать органами, тщательно учитывая вихри, регулирующие выделение жизненных соков. Если будет угодно Матерью Божией, у нас есть все основания полагать, что вы будете избавлены от своего мучительного и дерзкого воспаления ещё до часа повечерия».

Римская императрица Зоя Багрянородная приказала облаченному в белое Льву, своему евнуху-веститору, вытереть лицо полотенцем и на мгновение задумалась над советом этого нового специалиста по лечению сексуальных расстройств. Смертельно бледный, длиннолицый евнух-врач, у которого, казалось, всегда выступал пот над верхней губой, одним своим видом был достаточно суров, чтобы утолить плотское желание. Но что касается его процедур, Зоя всерьёз задумалась, что, возможно, исчерпала знания этих учёных шарлатанов. Какую пользу сделали специалисты для облегчения супружеских отношений с её покойным мужем Романом? Бесконечные применения афродизиаковых мазей, прописанные этими экспертами, нисколько не помогли восстановить мужскую силу дряхлого мужского достоинства седовласого болтуна. А теперь, когда ей самой потребовалась обратная процедура из-за постоянного пренебрежения её нынешним мужем своими супружескими обязанностями, их успех казался столь же маловероятным. Майкл. Нет, она больше не будет о нём думать. Разочарование было слишком едким.

«Мария, — спросила Зои, — что ты думаешь об амбициозных заявлениях этого врача? По твоему опыту, желание — это нечто физическое, чем можно манипулировать, надавливая на проблемные внутренние органы? Или же оно скорее духовное и, следовательно, находится вне досягаемости наших учёных специалистов?»

Мария нахмурилась, размяв засохшую косметическую пасту, которой императрица намазала ей лицо. Она сидела на позолоченном походном табурете перед переносной мадьярской паровой баней императрицы; лишь раскрасневшееся лицо Зои виднелось наверху круглого кожаного шкафа, в котором хранилось императорское тело. «Уверена, что дело в обоих. Из двух составляющих желания физическая легче поддаётся удовлетворению. Духовная же сторона желания может помочь преодолеть даже физическое отвращение и насладиться любовью мужчины, не отличающегося ни красотой тела, ни красотой лица». Она лениво окунула палец в серебряную чашу с розовой водой, стоявшую на шкафчике рядом с её стулом. «Я никогда не любила в одном и том же мужчине и духовную, и физическую стороны, по крайней мере, одновременно. Кто знает? Возможно, это взрывоопасное сочетание стихий, подобное составляющим жидкого огня. Оно испепелит душу». Но я никогда не встречала мужчину, который, возбудив мое тело, был бы настолько печален, чтобы возбудить и мой дух».

«Как интересно, доченька». Зоя склонила голову к малиновому шёлковому балдахину купальни. Лампы уже зажгли; солнце только что скрылось за вершинами Тавра. «Ты понимаешь, что в последнее время говоришь о своих любовных утехах с какой-то странной меланхолией? Я советовал – нет, умолял – тебе взять с собой какое-нибудь… развлечение, чтобы предотвратить подобные недуги. А эти беспрестанные скитания по пустыне стали бы испытанием для добродетельного терпения Моисея, избранника Божьего. Именно просторы Азии навевают на разум такую усталость и тревогу».

«Я почувствовал эту пустоту еще до того, как мы покинули Город Императриц».

«Ну что ж, доченька, ты, конечно же, должна знать, что чем ярче пламя страсти, тем быстрее сгорает топливо желания. Твоя проблема в том, что ты слишком быстро разжигаешь пламя и просыпаешься посреди ночи, обнаруживая, что постель холодная». Зои расслабилась, когда пар рассеял дорожную усталость в спине. Михаил. Она не могла от него ускользнуть. Он был тем жаром, что всё ещё лихорадил её ночи. Если бы только Иоанна не погасила Михаила ложью о Романе (не ложью… ты видела, как они держали его голову… он однажды приподнялся, задыхаясь, с блестящими глазами). Зои почувствовала внутренний холод, опасность для своей бессмертной души, когда воспоминание пролетело мимо неё, как тёмная комета. Но это была ложь в контексте её любви к Михаилу и её народу. Даже Иоанна знала это. Иоанна. Вырвать мужчину, который опалил её душу, из жгучих объятий злобой, которую она считала отталкивающей больше всего на свете: Иоанна. Это он изгнал меня в эту жизнь святого созерцания. И я буду размышлять, хотя это и не будет святой жизнью.

«Хозяйка?» — спросила Мария. «Моя меланхолия заразительна?»

«Я тут подумала», – сказала Зоя, нахмурившись, что говорило о том, что она всё ещё размышляет. «Тавро-Скиф. Дома моей личной варяжской гвардии. Харальд какой-то там – кажется, у них у всех одна фамилия, и, вероятно, у всех был один отец. В любом случае, он прославился как истребитель пиратов». Голос Зои был почти ледяным от своей неторопливости. «Мы так грубо пренебрегли им, заперли его здесь с нашими хихикающими пташками вроде Анны и этого ужасного эллиниста, вознамерившегося разграбить библиотеку в Антиохии».

Мария опустила взгляд на толстый синий ковёр. Она не видела во сне этого тавро-скифского предвестника смерти с тех пор, как они покинули Город Императриц. И, глядя на него несколько раз в день сквозь занавески императорской кареты, она стала воспринимать его просто как очередную диковинку-переростка . Но снова взглянуть в его глаза, полные смерти? Она поняла, что видела обреченность в его ледяных зрачках ещё той ночью у Никифора Аргира; на мгновение ей захотелось пережить эту трагедию глубоко внутри, и её лоно дрогнуло. Но этот человек не будет безобидным питомцем, как Георгиос. Он был кровожадным дикарем из Тулы. Она солгала своей тёте Феодоре. Здесь, в этих бесплодных постапокалиптических просторах, она поняла, что боится смерти, и всегда боялась. Вся её жизнь была пронизана страхом перед неотвратимой тьмой смерти. «Разумно ли это?» — спросила она. «Разве мы не убеждены, что он информатор Джоаннеса?»

«Симеон уверяет меня, что это так», — с небрежным безразличием ответила Зоя. Доказательства ей не требовались: её камергер Симеон, десятилетиями служивший веститором у её дяди, Василия Болгаробойцы, имел столько ушей во дворце, что знал, даже если бы мышь пискнула поздно ночью в Триклинии (практически неиспользуемом церемониальном павильоне). «Он говорит, что сам Иоанн покровительствовал тавроскифам под началом этого Харальда в Священном Консисторуме. А позже этот Харальд встретился с Иоанном наедине в Неорионе».

Мария быстро перекрестилась при упоминании ужасной башни. «Тогда мы проявили похвальную благоразумность, не допуская его к вам до сих пор. Зачем же нам теперь приглашать эту змею в нашу позолоченную клетку?»

Зоя вскинула брови, блестящие от пота. «Кроме Симеона, Теодора, Лео и тебя, дорогая, я окружена шпионами Иоанна, как торговец рыбой в своей лавке – своей вонючей рыбой. К тому же, я не предлагаю нам обнажать перед этим циклопическим злодеем Харальдом наши метафорические груди, или даже наши физические груди. Просто в его расе есть некий примитивизм, некая… энергия , которую я нахожу… очаровательной. Мы побеседуем с ним, возможно, пригласим его выпить с нами, и попросим его рассказать нам о его вечно замерзшей родине, – тут Зоя злорадно улыбнулась, – и о любых других вещах, которые могут нас заинтересовать».