Харальд отвернулся от ужасного свертка. Если это был убийца, то душа Асбьёрна Ингварсона была отомщена.

Йоханнес говорил долго, а затем внимательно наблюдал за Харальдом во время перевода.

«Я знаю, что вы видели нашего Отца именно в этот час. Позвольте мне объяснить вам, что произошло, чтобы вы успокоились. Его Императорское Величество любит общество святых людей, подобных мне, некоторые из которых, в отличие от меня, подвержены судорожным видениям, дающим необычайные пророчества. Его Императорское Величество заметил, что монах, которого вы видели во время вашей беседы, вот-вот испытает один из таких порывов, и не хотел беспокоить вас его вспышкой, ибо говорится многое такое, что могло бы вызвать демонов, если бы их услышали уши, не обладающие знанием, чтобы противостоять им».

Переводчик сделал паузу и поговорил с Иоанном, по-видимому, чтобы уточнить что-то, сказанное монахом, а затем продолжил перевод: «Нордбрикт, я знаю, что ты недавно подвергся фантазиям голых хористок и пьяных актёров, и, возможно, ты принял эти бесстыдные клеветнические измышления за некое точное отражение моей скромной роли в обширной схеме римской власти. Теперь ты должен понять, что мы с тобой всего лишь служим одному господину. Я друг всех, кто искренне любит Императора, и непримиримый враг тех, кто пытается обмануть его или причинить ему вред».

После этого перевода Йоаннес снова заговорил, а Харальд сосредоточил внимание на лице гигантского монаха. Правда, монах казался живым олицетворением зла. И всё же, когда Йоаннес говорил об Императоре, страсть на его лице преображала его; любовь, излучаемая этим чудовищным ликом, была слишком яростной – такой же яростной, как Ярость, – чтобы быть притворной. Харальд не мог доверять этому монаху ничему, кроме того, что Йоаннес искренне любил Императора, которому служил. И, возможно, это была общая площадка, на которой они могли встретиться.

Перевод начался снова. «Ты преуспел здесь, Нордбрикт, и всё же ты протягивал руки смерти чаще, чем это благоразумно даже для человека, который, казалось бы, сидит на коленях у руля. Ты никому не нужен, если продолжишь использовать свою жизнь как флюгер, чтобы определять направление ветров римской власти. Ты мореплаватель, теперь уже довольно известный, и не пойдешь в незнакомые воды без лоцмана. Точно так же тебе нужен проводник, чтобы проложить курс сквозь отмели нашей римской системы. Тебе нужен покровитель, который увидит, что на твоем пути — возможности, а не смертельные препятствия».

Переводчик снова сделал паузу для уточнения, а затем быстро возобновил перевод. «Я хотел бы стать вашим спонсором. Не официально; конечно, ни у кого из нас не будет возможности напомнить об этом разговоре другим. Но когда вам понадобится правильное направление, я буду рядом».

Харальд трезво взвесил слова монаха. Олаф когда-то сказал ему, что лучший наставник в играх власти — это тот, кого другие боятся и избегают, а не тот, кто каждую ночь привлекает скальдов, чтобы льстить ему и осыпать его похвалами. Но мощный инстинкт подсказывал ему, что уроки этого монаха могут оказаться фатальными. И всё же их общей веры в одного человека было достаточно, чтобы склонить чашу весов. И что он выиграет, отказавшись?

«Я разделяю твою преданность нашему Отцу», — сказал Харальд, подыскивая правильный тон; с римлянами, очевидно, всегда приходилось говорить искусственно и подобострастно, как скальд. «Я считаю твоё предложение самым щедрым даром, который я здесь получал, даже более щедрым, чем дар сарацинских пиратов, с которыми я недавно встретился. Я благодарен и нуждаюсь в любой помощи, которую вы могли бы оказать». Пока его ответ переводили, а Иоанн отвечал по-гречески, Харальд изучал искажённое лицо монаха и вспоминал свои мимолётные ощущения в присутствии императора. Странно, подумал он, и маловероятно, но это многое объясняет. Он отказался от этой мысли, когда начался норвежский перевод.

«Хорошо. У меня для тебя есть письмо с моей печатью. В нём нет ни угроз, ни предупреждений. Это скорее знакомство с моим братом, стратегом (то есть военным губернатором) Антиохии, города, через который ты проедешь по пути в Иерусалим. Я хочу, чтобы ты был известен моему брату, а он – тебе. У меня там также есть племянник, примерно твоего возраста, хотя, к сожалению, ему не хватает твоего честолюбия. Возможно, он мог бы поучиться у тебя».

Во время перевода Иоаннис обдумывал свои опасения. Убийца умер, прежде чем открыл правду; Иоаннис был в этом уверен. Он снова взглянул на печать, которую показал несчастному Нордбрикту. Великий Домикст Вардас Далассена был настолько высокомерен и глуп, что лично запечатлел столь гнусное предприятие. Да, это было бы в его стиле, но неоспоримым фактом было то, что теперь уже демон-гонщик-убийца слишком рано назвал имя Великого Домикста в ходе допроса и слишком мучительно долго настаивал на правде. Кто-то другой использовал Великого Домикста, чтобы скрыть свои намерения. Но кто? Гетирарх Мар Хунродарсон, конечно же, не знал, что Иоаннис уже предпринял шаги, чтобы предотвратить предложенное Гетирархом расширение Варяжской гвардии.

Иоаннис отказался дальше рассматривать бесчисленные варианты. Он старался сохранять спокойствие, пока явно озадаченного варяга Нордбрикта уводили. Он упрекал себя за потраченное время на этот несущественный проект. Варяги, даже гетерарх, едва ли стоили усилий. Не сейчас. Не когда на кону было так много всего.

Иоаннис опустил голову на заваленный бумагами стол и отправился домой, в Амастрис, в то время, когда его существо разделилось на две личности, которые теперь так отчаянно боролись за то, чтобы обрести единый голос. Он почувствовал горячую пыль на губах и снова лег на спину, всё ещё испытывая боль в яичках, привязав руки к провисшей койке, чтобы не ослабить лигатуру. Майкл, милый маленький Майкл, ползал, спотыкался, стоял, шатаясь, и гукал рядом с ним. Младенец схватился за палец брата, ухватился и прижался, восторженно воркуя. И любовь вошла в Иоанниса, и боль исчезла.

А в башне Неорион, под взглядом безглазого трупа, огромные плечи монаха в черном плаще содрогались от рыданий. «Майкл, Майкл, милый маленький Майкл», — пробормотал он, задыхаясь от горя. «Теперь ты страдаешь, и неужели я ничем не могу тебе помочь?»

«Значит, ты не водишь компанию ни с одним из этих мальчишек?» — Августа Феодора, ожидая ответа Марии, пила из кубка, сделанного из тисненого листового золота, вставленного в прозрачное стекло. Она любила изысканную сервировку стола, но в остальном покои её загородного дворца были почти пусты; единственным украшением на тусклых мраморных стенах её столовой была небольшая эмалевая иконка Богородицы в золотой раме.

«Нет». Мария остановилась, чтобы взять серебряную вилку с рыбой. «Это была ошибка. Говорят, любовь — это цветок, который может расцвести лишь однажды. Если он увянет, не принеся плода, другого цветка уже не будет. Мой первый мужчина был ошибкой, как и все остальные».

«Как бы мне хотелось, чтобы ты забыла об этом, дорогая. Никто тебя не винит». Мария молча откусила несколько кусочков, пока Феодора выжидающе смотрела на неё. «Думаю, ты была бы счастливее, если бы постаралась сохранить целомудрие», — наконец сказала Феодора. «И как бы я ни беспокоилась о твоём путешествии, дорогая, я чувствую, что это паломничество станет бальзамом для твоей души. Позволь Христу наполнить твоё сердце. Патриарх помог мне увидеть, что, когда мы любим Христа, мы никогда не остаёмся без любви». Алексий, Патриарх Единой Истинной Вселенской, Православной и Католической Веры, стал духовным наставником и личным другом Феодоры во время её изгнания.

Мария провела языком по зубам. «Алексий так же, как и Джоаннес, полон решимости разлучить вас с сестрой».

«Моя сестра твёрдо решила нас разлучить. Она всегда будет винить меня за Романуса. За то, что я отвергла его, и её заставили выйти за него замуж. Я думала, что всё это будет похоронено в том же склепе, что и Романус. Но это навсегда останется там».

«Иоанн ответственен за этот разрыв. Он никогда не мог противостоять вам двоим. Он наговорил императору ложь о вас, а император передал её Зои. Ты веришь всему, что исходит из уст, пьющих твою душу».

«Эммануил говорит, что Император уже давно не пил этот напиток. Возможно, во время этого паломничества у неё появится возможность задуматься, кто её действительно любит, а кто просто использует». Феодора нахмурилась, словно капризный ребёнок.

«Я знаю, как сильно она тебя любит. Вот почему тебе было так легко настроить её против тебя». Мария постучала ногтем по бокалу, и это отрывистое постукивание продолжалось почти полминуты. «Странно, насколько тонка мембрана любви, — наконец сказала она, — и как ненадёжно она противостоит скверне души. Иногда, когда я с любимым мужчиной, мне кажется, что я могу заглянуть внутрь него и найти лишь разложение».

«Дорогая. Когда-нибудь ты найдешь настоящую любовь с мужчиной. Дай себе время найти любовь Христа, и тогда ты найдешь настоящую любовь мужчины».

Мария стучала передними зубами в мелких, нервных щелчках. «Я чувствую, что в этом путешествии найду решение. Я либо наполню свою душу, либо моё существо полностью испарится, как мёртвое озеро. Но я больше не буду этой пустой, холодной оболочкой, без света внутри. Моя хиромантка, Ата, сказала мне, что скоро в моей жизни столкнутся любовь, судьба и смерть. Я не боюсь смерти, потому что я уже мертва. Но перед смертью я хотела бы полюбить мужчину и не чувствовать гнили в его душе». Мария на мгновение почти воинственно посмотрела на Теодору, а затем её лицо медленно исказилось. Она разрыдалась.

III

Мир отражался в медной пластине. Пыль, поднятая копытами лошадей, взмывала в воздух, превращаясь в сухой, мелкий туман. Приближающиеся лошади разведчиков лишь добавляли к удушающему охристому облаку.

Разведчики, смуглые, с безумными глазами, называемые акриты, были одеты в стеганые хлопковые куртки поверх коротких льняных туник. Их было четверо, серебряные шлемы потускнели до бронзы в пыльной пелене. Они подъехали прямо к Доместику императорских экскубиторов, поклонились в седлах и начали оживленно жестикулировать. Харальду было трудновато понимать их диалект – акриты были из Арменики, фемы на полпути к Хорезму, – но он понял. Впереди был довольно многочисленный сарацинский отряд.

«Похоже, сарацины заняли позицию, чтобы блокировать Киликийские ворота», — последовал быстрый и простой перевод.

Харальд сдвинул шлем на затылок, отер песок со лба и улыбнулся Григорию Зигабенусу, переводчику, сопровождавшему торговый флот русов. «Я уже кое-что понял, Григорий». Затем он сказал по-гречески: «Потому что ты… хорошо учишь». Он добавил свою тихую благодарность Одину и Кристру за этот дар маленького евнуха. Назначение, по-видимому, было случайным, но предприимчивый, неизменно жизнерадостный Григорий был желанным гостем, словно третья рука в единоборстве. Как и всякий римлянин, Григорий был нем, когда речь шла об Императоре и его ближайшем окружении, но в остальном он продолжал изучать то, что Иоаннис называл «мелководьями римской системы». И это были действительно странные воды – не говоря уже об опасности.

Харальд посмотрел вниз на дорогу, по которой он только что проехал вместе с двумя десятками всадников императорских бдительных. Ступенчатая тропа, здесь достаточно широкая лишь для повозки, петляла сквозь рыжевато-коричневую дымку к тусклому, коричневато-серому плато, окаймлённому чуть более тёмными изгибами Таврских гор, вздымающихся к своим заснеженным вершинам. Он никогда не представлял себе столько земли и столько красоты. И всё же безмолвная суровость местности свидетельствовала о могуществе римлян. Почти шесть недель, со скоростью, которая, несомненно, составляла не менее двух, а иногда и трёх гребных гребков в день, императорская свита пересекала местность, похожую на эту. Конечно, не такую пыльную; дальше на север вершины были менее обрывистыми, а пастбища всё ещё хранили остатки летней зелени. Но расстояния, изолированность на многих участках превосходили всё, что можно было вообразить даже на бесплодном центральном плато Норвегии. Но, что самое примечательное, как раз когда казалось, что у римлян наконец-то закончились люди для заселения этих огромных владений, бесконечная дорога (вымощенная так же аккуратно и гораздо прочнее, чем пол в чертоге ярла) входила в обрамленный деревьями периметр очередного пастбища; проходила через тучные, темные, неустанно возделываемые общинные поля и сады, усеянные спелыми плодами; и приводила их к скученным глинобитным хижинам с соломенными крышами очередной римской деревни. Трудолюбие этих провинциальных римлян, затерянных в этих пугающих просторах, было чем-то заслуживающим внимания: мотыжя осенний урожай овощей, рубя дрова на зиму, укладывая зерно в мешки, связывая корм, перегоняя туда-сюда своих огромных быков, они выманили у пустоши такую добычу, за которую норвежский фермер не отдал бы и серебряного куска размером с ноготь. И все же, как объяснил Григорий, многие из этих гордых, занятых людей предпочитали стать рабами богачей из-за бремени имперских налогов, лежавшего на свободных крестьянах.

«Домосед спрашивает, хотите ли вы пойти вместе с ними. Он говорит, что если вы это сделаете, то увидите римскую засаду».

Харальд повернулся к Никону Блиммеду, доместику императорских экскубиторов: крепкого телосложения, крепкого телосложения, лет двадцати от роду. Блиммеда сопровождали два десятка всадников в кольчугах до пояса и конических шлемах, с луками и колчанами из тиснёной кожи за спиной. Остальные ванды, отряд численностью около двухсот человек, состояли из пехотинцев, которые скрылись впереди, словно поглощённые измученными скалами и клубящимися облаками пыли.

«Да, спасибо, так и будет», — сказал Харальд, обращаясь напрямую к Доместику. Ему уже нравился этот горбоносый, вечно хмурый Блиммед. Доместик, в отличие от многих из этих вечно плетущих интриги римлян, казалось, был озабочен исключительно тем, чтобы качественно выполнять свою работу — нет, идеально — и следить за тем, чтобы его подчиненные выполняли её с такой же щепетильностью. Тем не менее, он горел желанием учить и принял Харальда как собрата-воина, пусть и с иной философией войны, но обладающего значительными способностями в военном деле.