После завершения ритуальных поклонов Харальд встал и выпрямился. Над ним возвышался огромный небесно-голубой купол, усеянный золотыми звёздами, но пространство, где он стоял, было небольшим и отгорожено тяжёлыми алыми парчовыми занавесями. Император восседал на золотом троне, украшенном драгоценными камнями, в окружении нескольких евнухов в белых одеждах. Он пылал в алом шёлке, украшенном золотыми орлами, но короны на голове у него не было. Краем глаза Харальд заметил человека в монашеском одеянии; по какой-то причине из восьми человек в зале только этот человек сидел в присутствии императора.

Харальд напомнил себе, что он королевского происхождения, а этот император – нет. Он глубоко вздохнул и заставил себя вглядеться в лицо человека, сидевшего не дальше трёх локтей от него. Руки его дрожали, но он не отрывал взгляда от соболиных глаз. Через несколько секунд он понял, что всё его предположение об этом императоре ошибочно.

Конечно, он не был богом, но красивым мужчиной лет двадцати с дерзким, острым носом, благородным, высоким лбом и длинными, с проседью, темными локонами. Но он также явно возвышался над всеми мужчинами. Вся его осанка, когда он сидел, говорила о его статности и уверенности: ноги в красных сапогах плотно прижаты к полу, плечи расправлены, грудь прямая, руки лежат на коленях, кончики пальцев слегка соприкасаются. Харальд вырос при королевских дворах и знал, как важна физическая сила короля для поддержания уважения и верности подданных. Но он также прекрасно понимал, что эта таинственная аура власти не сводится к облачению в шелковые одежды или демонстрации изящной мужской манеры держаться. Дело было в глазах, в некоем неосязаемом, но неоспоримом качестве, не оставляющем сомнений во владении человеком как собой, так и окружающими. Харальд уже видел этот взгляд и научился различать людей, которые притворяются, что обладают им, а кто нет. И то, что он увидел в чёрных, бездонных глазах этого Императора, было всем, что ему нужно было знать: они были полны бесконечной печали и одновременно ужасающе суровы, словно стрелы, пронизывающие некую непоколебимую решимость. Этот Император не был марионеткой; даже такой человек, как Мар, был бы для него всего лишь игрушкой.

Император произнёс несколько фраз ровным, глубоким, но естественным голосом, который не вызывал чопорного почтения, как увещевания многих слабых лидеров, а лишь излучал чуткость и врождённую властность. Великий переводчик перевёл, сохранив значительную часть оригинальной интонации императора.

Ваш отец приветствует вас, Харальд Нордбрикт, и восхищается вашей находчивостью в борьбе с нашествием сарацинских пиратов, которые нарушили нашу морскую торговлю. Некоторые не приветствовали вас, когда вы впервые прибыли в наши края, но Его Императорское Величество позаботился о том, чтобы ваши враги теперь уважали вас как истинного воина Христа. Ваш отец спрашивает, готовы ли вы теперь выполнить задачу, которая будет более непосредственно служить Его Святейшеству.

Харальд был почти в эйфории от желания служить этому великолепному человеку, но другая часть его сознания кричала от смятения. Только вчера он сжёг тело Асбьёрна Ингварсона. Неужели эти враги были скованы цепями за несколько часов? И всё же душа молодого шведа молила о мести. Он снова краем глаза увидел монаха и подумал о Маре за спиной; похоже, убийца Асбьёрна был всего в двух шагах от него.

Харальд заметил, что Верховный камергер кивнул ему. Он прочистил разум, втянув воздух, а затем обратился к Одину: «Ваше Императорское Величество и избранная рука Кристра, хотя я страстно желаю служить вам всем, чем смогу, ваше приглашение предполагает большую честь, чем я достоин. Две ночи назад один из людей, поклявшихся мне в защите и руководстве, был убит трусливым и подлым образом. Пока я не отомщу за это убийство, я буду запятнан позором, который делает меня недостойным служить столь славному государю, как император римлян».

После перевода император пристально посмотрел на Харальда; Харальд изо всех сил старался не дрогнуть под этим пронзительным взглядом. Затем император поднял взгляд на ближайшего к нему евнуха – Харальд узнал в нём того самого пожилого евнуха с печальным взглядом, который говорил с ним на первой аудиенции. Тот наклонился к уху императора и начал шёпотом беседу, которая длилась, наверное, около минуты.

Пожилой евнух исчез за красными занавесками позади него, пока император почти молча разглядывал Харальда; сидящий монах, казалось, дышал с трудом и слегка хрипел. Харальд также заметил, что одеяние сидящего монаха было из грубой коричневой мешковины; разве Йоханнес не носил тонкую чёрную шерсть?

Евнух вернулся и что-то прошептал императору, который кивнул и тут же обратился к Харальду.

«Его Императорское Величество рад сообщить вам, что убийца уже допрашивается. Он во всём признался.

Вы сможете увидеть преступника, когда покинете помещение Его Величества. Будет ли это отвечать вашим высоким требованиям?

Харальд едва поверил своим ушам. Он быстро взглянул в сторону монаха. Кристр! Он был почти уверен, что сидящий монах — не тот Иоанн, которого он видел; этот монах был гораздо ниже ростом, с короной коротких волос. Неужели Иоанн и есть этот «преступник», ныне находящийся под стражей? Это было слишком маловероятно, учитывая очевидную власть монаха; даже правосудие этого императора не было бы столь неумолимым. Но, очевидно, враг Харальда был найден и побеждён, и скоро он узнает его.

Императорский камергер снова кивнул, и Харальд излил поток похвал. «Стремление Вашего Императорского Величества к правосудию, стремительное, как полёт стрелы, ещё больше побуждает меня посвятить Вам свою руку, свою преданность и свою жизнь, а также жизни и преданность пятисот человек, которых я поклялся привести к славе на службе императору римлян». Кожа Харальда закололась от убеждённости; он говорил это от всего своего внезапно освободившегося сердца.

Харальд увлечённо следил за ответом императора. Он был в восторге от красноречия речи Его Величества и представлял себя идущим рядом с ним в торжественной процессии. И всё же, какой-то крошечный кусочек разума Харальда увидел что-то ещё, пока остальное его сознание парило в этом сне. Что это было? Что-то в императоре, форма его щёк, губы; где он видел эти черты раньше? Но воспоминание было слишком мимолётным.

«Его Величество рад командовать столь сильной и в то же время столь послушной рукой. Его вера в вас безгранична, поэтому он предлагает вам задачу, которая могла бы измотать Геракла, и всё же он уверен, что вы справитесь». Великий переводчик продолжил описание паломничества в Иерусалим; целый полк императорской армии будет сопровождать императрицу и её дам, но Харальд и его люди составят личную гвардию императрицы. Это была честь, уступающая только охране самого императора.

Харальд быстро и горячо принял предложение, и император наградил его опьяняющей, совершенной улыбкой. Император начал новую речь, и Харальд снова ощутил благоговение. Но император моргнул на полуслове, остановился и слегка кивнул в сторону сидящего монаха.

Сразу же поднялась суматоха. Верховный камергер злобно взглянул на Харальда и сделал совершенно неприличный жест. Харальд почувствовал, как Мар, всё ещё стоявший за его спиной, прыгнул вперёд. Сокрушительная хватка обожгла ему руку, и Харальд резко развернулся; сердце, превратившееся в холодный свинец, ударилось о рёбра. Нет! Великолепная уловка!

Хватка Мара ослабла, и Харальд стоял за задернутыми занавесками, которые, казалось, сжимались вокруг императора и его свиты, словно багровый шёлковый кокон. Рядом стоял великий переводчик; он рванул Харальда за руку и отчаянно потащил его в караульное помещение. За спиной Харальд услышал шорох парчи, тихий шёпот и мучительные спазмы, словно у него в горле застряла кость. Мысли Харальда лихорадочно метались. Неужели кто-то заболел? Неужели кто-то, возможно, даже Йоханнес, подослал убийцу, чтобы отомстить императору? Как раз когда он думал, что познал сердце римского дракона, это произошло. Что же происходит?

Мар, всё ещё скрываясь за занавеской, с отвращением наблюдал за дергающейся фигурой на полу перед ним; он подумал, что это зрелище становится всё более соблазнительным и обыденным. Но разоблачение императора застало Мара врасплох. Неужели они действительно поймали убийцу скандинава, подумал он, или этот «преступник» — всего лишь обычный козёл отпущения, которого приносят в жертву абсурдной идее римского правосудия?

Харальд едва замечал цокот ног вокруг. Топотеретес, один из евнухов, сопровождавших императора, и переводчик в чёрном облачении провели его через весь дворцовый парк, мимо огромного собора с серебряным куполом. Теперь он смотрел на отвесную круглую башню, возвышавшуюся над входом в гавань – скорбную каменную тень на фоне мерцающей гавани. В его голове бушевала буря подозрений и страхов.

Входом в зловещую башню служила стальная дверь, вмурованная в мрачный, чёрный гранит. Топотереты обратились к Харальду; на этот раз Джон, переводчик с лягушачьим лицом, казалось, с энтузиазмом взялся за перевод.

«Вы знаете это место?»

Харальд покачал головой. Башня оказалась гигантским склепом; даже пахло смертью.

«Она называется Башня Неорион. Молись своему богу, чтобы тебя никогда не пригласили остаться здесь на ночь».

Казалось, невидимый механизм распахнул стальную дверь. Мрак, сырость и тлен просочились в солнечный свет. Когда тени поглотили Харальда, он почувствовал, что входит в тёмный мир духов.

Два десятка хазарских стражников, вооружённых мечами, стояли на страже в совершенно пустой комнате, казавшейся ещё темнее из-за мерцающих ламп, создававших лишь грязно-коричневые полутени в зловонии. Римский офицер подошёл и осмотрел проходы. Снова загрохотали механизмы. С потолка упала лестница.

Топотереты провели Харальда и Джона по деревянным ступеням в узкую, закопченную шахту, в которой находилась каменная лестница, бесконечно ведущая вверх. Масляные лампы в форме волков маслянисто шипели. Время от времени тёмные стальные двери ждали рядом с узкими каменными площадками. Харальд мог наблюдать за всем этим лишь с кошмарной остротой; словно во сне, его судьба больше не поддавалась ни рассудку, ни даже размышлениям. Казалось, что подъём на самом деле был путешествием в глубины Подземного мира. Какие демоны там поджидали?

Топотеретес постучал по стали, и почти неразличимая решётка отъехала в сторону. Дверь распахнулась настежь. Харальд тут же учуял падаль, которую собирались унести вороны, и его уставший желудок сжался. Он закашлялся, чтобы скрыть рвоту.

Они шли за стражником по длинному коридору; обшарпанные стены, казалось, излучали холод, словно были не каменными глыбами, а грязным льдом. Тьма, запах смерти, разграбления и свежей крови душили. Стены сомкнулись, словно чёрные челюсти.

Грязная стальная дверь застонала, словно мертвецы, и впустила их. Свет мерцал. Огромные стальные двустворчатые двери смотрели на Харальда через то, что, казалось, было прихожей, ведущей в довольно большой зал. За небольшим столиком справа от Харальда сидел мужчина, сгорбившись и изучая бумаги при свете настольной лампы.

Харальд узнал этого человека и свою судьбу, как только огромная голова монаха поднялась, чтобы противостоять ему. Йоханнес.

Глаза Джоанниса превратились в раскалённые угли с едва заметным красным ореолом. Из глубины его груди вырвалось, казалось бы, безмолвное заявление.

«Вы его знаете», — сказал переводчик.

Харальд посмотрел прямо на Йоханнеса и кивнул. Голос монаха снова зазвенел.

«Вы знаете эту печать?»

Харальд был поражен. Странно приплюснутый кончик пальца монаха подтолкнул к столу небольшой сложенный документ с адресом в несколько строк по-гречески; прикреплённая свинцовая печать была цела. Харальд наклонился вперёд, чувствуя, будто подходит слишком близко к опасному дикому зверю. Он сразу узнал крошечную руку с мечом; она была идентична восковому фрагменту, который он изучал тысячу раз. Полностью фигура представляла собой человека в доспехах, как типичный римский офицер. «Да», — мрачно ответил Харальд. «Думаю, это принадлежит убийце». И затем он молча спросил Йоханнеса: « Ты убийца? Если да, то прежде чем я умру — и заберу тебя с собой в мир духов — я должен выменять жизни моих поручителей».

Йоханнес взглянул на лежавший перед ним листок бумаги; документ был исписан десятками длинных римских цифр и беспорядочными строками греческого письма. Он откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на Харальда. Харальд уловил слабый звук, словно стон духа из глубины. Нервы его были разорваны на куски. Монах заговорил.

«Вы стали жертвой заговора. У покойного Манглавита был преступный сообщник, римский офицер среднего звания, во дворце. Этот сообщник, лишившись своих преступных доходов из-за смерти Манглавита, решил отомстить вам и осуществил свой заговор с профессиональной скрытностью».

Харальд кивнул, и облегчение разлилось по нему, словно тёплый глоток. Это было более чем правдоподобно. Он, Халльдор и Ульф, возможно, были слишком впечатлены своей значимостью среди римлян; они не учли, что у Хакона есть друзья, сообщники при дворе, менее значительные люди, которые могли действовать совершенно без ведома Мара или Иоанна. Но у монаха, рассказывавшего ему это, было лицо, которому никто не мог доверять.

«Убийца уже пожинал плоды неумолимого правосудия твоего Отца. Хочешь ли ты увидеть, как Бог отомстит императору римлян?»

Огромные стальные двери в задней части прихожей раздвинулись, и двое мужчин вынесли на поддоне завёрнутый в брезент свёрток. Кишечный смрад обдал Харальда, словно дыхание воющего хищника. Поддон поставили на землю, и саван сдернули.

Комок хрящей, кишок, блестящих органов и сложенных вместе конечностей был увенчан шлемом из содранных, безликих внутренностей; невероятно, но зубы все еще стучали.

«Да. Он жив, ещё мгновение. Вы можете прикончить его или оставить размышлять дальше о непреложной добродетели и неумолимой воле римского правосудия».