Мария согласилась; разве непревзойденная красота самой Зои не доказывала, что её бесконечные косметические изобретения были достойны внимания? И всё же одержимость императрицы была отчаянной, словно она верила, что её красота может ускользнуть ночью, если она не будет бодрствовать, изобретая способы её сохранения. Конечно, Мария признавала, что и сама будет бдительна, когда достигнет возраста императрицы. Ей не нравилось думать о себе, как о сморщенной и иссохшей, уже неспособной изгибать свою гибкую спину на гибком теле молодой атлетки. Но, возможно, она не проживёт так долго.

Зоя отступила назад и с восхищением посмотрела на Марию. «Твоя кожа уже впитала всю заботу». Она передала баночку с мазью слуге. «Полагаю, ты уже слышал?»

«Что сенатор и патриций Андроник Камет был убит одним из своих завоевателей? Это не совсем правда; нападавшим был отец мальчика. Он спрятался в бане сенатора».

Зоя махнула рукой, словно весь скандал был струёй застоявшегося воздуха, которую нужно развеять. «Нет. Вижу, ты не знаешь». Она раздвинула свои дугообразные кроваво-красные губы в странной торжествующей ухмылке, сделала вдох, словно собираясь что-то сказать, а затем замерла, смакуя свой удачный ход. «Мы едем в Иерусалим», — наконец сказала она. Она легкомысленно взмахнула рукой. «Мой преданный муж повелел, значит, я должна повиноваться. Если бы мне пришлось также подчиниться греховным удовольствиям Антиохии и ужасающему упадку Леванта в этом святейшем из предприятий, я бы просто поступила как покорная жена нашего святого императора-отца».

«Тогда мне велено претерпеть эти страдания рядом с тобой, моя благословенная Мать», — сказала Мария, опустив глаза в притворном смирении. Затем она серьёзно подняла взгляд. «Но разве это не опасно на самом деле?»

«Думаю, нет, по крайней мере, как только мы покинем римскую землю. Халиф, как известно, весьма милостив. И, — Зоя растянула это слово с изящной, но соблазнительной интонацией, — к нашему постоянному военному эскорту должна быть придана особая гвардия. Те тавро-скифы, которые так разбогатели, и чудовищно стяжательному Никифору Аргиру, который стал ещё богаче».

У Марии было такое чувство, будто пронзительный сухой зимний ветер отнял у неё кровь от лица. Она могла лишь заикаться: «Я… я… мама…» Зубы её начали тихонько стучать.

«Доченька! Тавро-скифы – это такая… роскошь! Они нас забавляют». Зоя обняла Марию. «Ты никогда раньше не боялась северных варваров и даже встречалась с их командиром. Ты же говорила, что он был отчасти цивилизован, в каком-то мрачном смысле. Я помню».

«Боюсь, он слишком мрачен для меня. Мне снились сны».

«Ооох...» Зои позволила восклицанию сорваться с губ. «Меня так... возбуждают твои мечты, Мария. Если бы у меня было твое... воображение, когда я была в твоем возрасте, возможно, я бы была более... осмотрительной в выборе спутников».

«Мама, эти сны не приносят мне удовольствия». Но Мария осознала, что даже сейчас в них сохраняется отголосок экстаза, испытанного ею в саду сновидений, и что воспоминания об этой страсти стали ещё ярче из-за последовавшего ужаса. «Нет, это не совсем так. Здесь есть и наслаждение, и ужас. Мои сны предлагают любовь и смерть, переплетенные так крепко, что между ними не просунуть нож. Возможно, смерть — это высшее желание».

Ледяные аметистовые глаза Зои, казалось, потемнели, словно кристальные озера, затенённые облаком, когда она подумала о своих бедах. «Да, доченька, любовь и смерть — всего лишь две стороны одной медали. Как хорошо твоя Мать-Императрица знает эту истину».

«Нельзя». Джон, переводчик с лягушачьим лицом, прижал документ к груди, словно женщина, прикрывающая свою обнажённую грудь. «Я перевёл каждое слово точно так, как написано». Он с вызовом устремил взгляд в потолок.

«Дай мне прочесть!» — рявкнул Харальд по-гречески, чтобы услышали топотереты.

Топотеретес с суровым взглядом и загорелой кожей, увлечённый изучением меча Халльдора, удивлённо поднял глаза. Через мгновение он рявкнул на угрюмого толмача в чёрном одеянии, который с ворчанием передал бумагу Харальду.

Харальд внимательно изучил бордовый шрифт. Он разобрал название императора и ещё одно греческое слово, которое его смутило. «Здесь что-то говорится о моём путешествии на корабле», — сказал он Халльдору и Ульфу. «Моё предыдущее путешествие во дворец императора не требовало морского путешествия».

«Я чувствую запах вороньей слизи», — сказал Ульф. «Они могут замыслить отправить тебя в заточение. Я слышал, что они часто ссылают своих на острова, откуда нет спасения».

«Или просто скормлю тебя омарам», — предложил Халлдор.

Харальд решил, что не станет обсуждать этот вопрос. Он похлопал Джона по руке; переводчик возмущённо отдёрнул её.

Плотина, воздвигнутая Харальдом против своей ярости и разочарования, больше не могла сдержаться. Он вскочил на ноги, схватил Йохана за одежду на груди и одной рукой рванул изумлённого переводчика через голову; другая его рука дрожала над рукоятью меча, ожидая, если понадобится, Топотерета.

«Спроси топотеретов, почему они перевозят меня по морю! Спроси его!»

К удивлению Харальда, топотерет рассмеялся, запрокинув голову, обнажив крупные белые лошадиные зубы. Он даже ткнул Халльдора и жестом показал, как высоко ценит такое обращение с переводчиком. «Спроси его!» — крикнул Харальд своему покрасневшему, бьющемуся в ладоши пленнику. Переводчик лихорадочно переводил, и Харальд, придя в себя, с силой поставил его на ноги.

Топотереты пожали плечами и объяснили. Переводчик отступил назад и перекрестился; он заговорил на неуверенном норвежском: «Он говорит, что вас хотят принять в дворцовой гавани. Так будет уместнее».

Харальд взглянул на Халльдора и Ульфа и вопросительно поднял брови.

«Я думаю, мы можем доверять нашим друзьям Топотеретесам», — сказал Ульф.

Да, подумал Харальд, можно предположить, что я направляюсь во дворец. Но Мар послал за мной или за Йоханнесом? Мар и Йоханнес работают вместе? Затем все детали перемешались, и он ощутил внезапное спокойствие, почти как в детстве, когда он пытался познать руны, и вдруг всё понял. Только судьба встретит его в конце этого дневного путешествия, и маски, которые носила судьба, не имели значения. Если он умрёт, это будет лучше, чем оставаться самым богатым узником в квартале Святой Мамы. Если он вернётся, то с ответами на эти дьявольские вопросы.

Небольшой военный корабль ждал у одной из торговых пристаней в квартале Святой Мамы. Харальда встретил кентарх, капитан корабля, жилистый мужчина лет тридцати, носивший блестящий латунный нагрудник с рельефным изображением льва. Кентарх сказал Харальду, что тот может свободно перемещаться по палубе. Харальд осмотрел огромные метательные машины с запутанным комплексом шестерён, канатов, блоков и воротов, затем прошёл на нос и осмотрел богато украшенный бронзовый желоб в форме ревущего льва, изрыгающего ужасающее пламя, в существование которого он бы не поверил, если бы не видел его разрушительной силы.

Военный корабль миновал огромный гавань и зловещую серую башню, обогнув кончик мыса, выдававшего Великий Город в море; в древности, как узнал Харальд, весь этот полуостров назывался Византией. Солнце раздвинуло сланцевое основание клубящихся ватных облаков, протянув широкий луч над восточным мысом города, и Харальд снова залюбовался захватывающим великолепием сверкающих куполов.

Корабль пришвартовался у причала рядом с большой, массивной надвратной башней, выступающей из высокой морской стены. Солдаты, одетые в доспехи, подобные топотеретам, и явно находившиеся под его командованием, присоединились к эскорту Харальда и провели его по широким мраморным ступеням к ряду террас, увитых травой и плющом, уставленных каменными статуями. Некоторые из них были поразительно похожи на те, что Харальд видел в городе, но другие стояли по стойке смирно, прижав руки к бокам. Проходя среди каменных фигур, Харальд заметил, что их глаза обладают странной жизненной силой, словно они были наполнены видениями далёких миров и иных времён, времён, когда ещё не было людей, и на земле жили только боги. Сколько эонов люди до него поднимались по этим ступеням под этим каменным пристальным взглядом?

Террасы поднимались к Имперскому городу, расположенному в Городе Императриц. Харальд видел дворцы издалека, и тогда они казались ему миниатюрным миром, слишком фантастическим, чтобы быть реальным, словно заглянуть в дыру от сучка и обнаружить великолепный город, населённый эльфами. Теперь этот мир окружал его в своей ослепительной реальности: ряды мраморных колонн цвета гвоздики и серы возвышались над ним, словно мерцающие каменные леса, брызги фонтанов превращались в хрустальные осколки, тающие на его лице. Он дивился огромному золотому зданию с куполами, распускающимися веером, словно лепестки цветка, голубовато-голубым прудам, кишащим рыжеватыми рыбками, мраморным кипарисам, украшенным ажурной листвой, такой изящной, что, казалось, они вот-вот рассыплются на ветру; вдали мерцал огромный серебряный купол, такой огромный, что мог бы поглотить целый дромон. Белые как мел проспекты тянулись веером на солнце, киша евнухами в шелках, солдатами в доспехах и редкими группами дам, которые, казалось, плыли в коралловой тени бесконечных портиков.

Эскорт резко повернул Харальда направо перед массивным зданием цвета ракушек; хазарские лучники стояли по стойке смирно в высоком портике. Харальда и топотеретов пропустили через массивные серебряные двери. Они пересекли мраморный зал, полный суетливых, роскошно одетых евнухов, затем прошли через портик с нефритовыми колоннами, двор с журчащими фонтанами и залы, украшенные бесконечными охристыми и золотыми мозаиками, изображающими сцены битвы; полдюжины раз стражники проверяли их пропуска у каждого входа в новую комнату или коридор. Наконец, они остановились перед похожим на свод зданием размером с коттедж, выполненным из порфирового мрамора, насыщенного пурпурного, как спелая слива.

Двое варягов в золотых доспехах вышли из боковой двери склепа и посмотрели на перевалы. Топотереты кивнули и отошли в сторону, пока варяги обходили Харальда сзади. Харальд ненавидел страх, пробиравший его по спине; разве он не решил отбросить все размышления и оставить свои вопросы Одину и Кристу? И всё же, что ещё он мог чувствовать в этот момент?

«Господин, прошу вас, следуйте за нами», — произнёс один из варягов на норвежском с шведским акцентом. Угроза слегка отступила, и Харальд вошёл в ярко-фиолетовый зал. Полдюжины варягов в доспехах застыли по стойке смирно; один из них стоял лицом к ним, повернувшись к Харальду своей огромной спиной. Золотой топор, перекрещивающийся на его груди, мерцал, когда он поворачивался.

Харальд сопротивлялся обмороку. Да, он был готов к этой встрече. Но теперь, лицом к лицу с Маром Хунродарсоном, ему хотелось упасть на колени и изгнать страх из сжимающегося живота.

Мар шагнул вперёд, топор двигался в его руках, и Харальд услышал шелест крыльев ворона. Но Мар лишь передал топор варягу, стоявшему слева от Харальда. Он протянул руки в приветствии. «Харальд Нордбрикт», — произнёс он, даже не сделав зловещего акцента на фамилии, как ожидал Харальд. Затем Мар схватил Харальда за руку и притянул к себе. Харальд не мог скрыть ужаса в глазах.

«Прежде чем войти, послушай», — прошептал Мар. «Я слышал о заговоре против тебя. Если тебе угрожали, я должен знать об этом». Мар замолчал и впился взглядом в свои безумные, ледяные глаза; остальное лицо гетайрарха было совершенно лишено смысла и интонаций, словно он был ходячим трупом, потерявшим дух, но не тот жар, что всё ещё пылал на его щеках. Харальд вспомнил, что однажды его обмануло это лицо.

«Ты носишь сомнение, как боевое знамя, — продолжал Мар. — Но тебе нечего бояться, если только ты не бросишь мне вызов. Я бы использовал твою тайну как щит, а не как меч против тебя. Послушай, мой план принесёт пользу нам обоим. Мы оба — норманны…»

Мар отступил, когда через заднюю дверь в комнату вошли два евнуха. Более высокий и старший из них был бледнолицым, но крепкого телосложения мужчиной в кремовом шёлке, таком тяжёлом и тонком, что он казался металлической фольгой. Другой мужчина, столь же великолепный, держал жезл из слоновой кости с золотым драконом наверху. Этот евнух был невысокого роста, с покатой челюстью, отмеченной большим шрамом с ямочкой чуть ниже угла рта.

Седовласый евнух протянул руку и потрогал тяжелую синюю ткань новой туники Харальда из лучшего шёлка Эллады. Он кивнул, и евнух со шрамом на челюсти заговорил по-скандинавски.

«Харальд Нордбрикт, я – Великий Толкователь Варягов. Почтенный сановник, помогающий мне подготовить вас к аудиенции, – это Верховный камергер императора. Внимательно слушайте мои указания. Вы войдете и трижды поклонитесь. По команде «Келеусате» вам будет предложено встать. Ваш Отец, возможно, пожелает вас осмотреть. Если вам будут задавать вопросы, Верховный камергер кивнет, если вам разрешено отвечать. Вы можете взглянуть в лицо Самодержца, но убедитесь, что ваше лицо выражает почтение, смирение и благодарность. По завершении аудиенции ваш Отец благословит вас крестным знамением. Вы немедленно удалитесь, скрестив руки на груди, от лица Десницы Вседержителя на Земле».

Кровь Харальда, отхлынувшая от страха, почти слышно вскипела в жилах. Он ожидал, что его снова покажут императору и, возможно, он получит ещё одно предупреждение от этой странно богоподобной марионетки – скандинава и монаха. Ещё предстояло поговорить с ним! Харальд мог взглянуть этому человеку в глаза, оценить тембр его голоса и по всем параметрам понять, является ли он человеком, способным повелевать всеми, или всего лишь иллюзией. Возможно, Харальд ничего не видел в непроницаемом лице Мара Хунродарсона, но теперь покров римской власти будет сорван. Он заглянет в сердце римского дракона.

Два евнуха прошли впереди Харальда через прихожую с золотым кессонным потолком; Мар, с топором на груди, следовал за Харальдом. Четверо варягов отошли в сторону, а двое евнухов в белых одеждах раздвинули серебряные двери.