У Харальда закружилась голова, и он упал на колени, в голове у него засверкали искры. «Не нужно меня связывать», — покорно сказал он. «Это ещё не конец», — сказал он себе.

Олаф отдал меч Харальда Гуаке. «Ты должен уйти, пока не стало слишком светло». Он приблизил своё щетинистое, крепкое лицо к лицу Харальда, и его глаза были тёмными, бесконечно глубокими, словно судьба каким-то образом загнала всю усыпанную звёздами в свою пустоту. Этого не может быть, сказал себе Харальд. Но глаза Олафа говорили обратное. «Клянёшься ли ты душой отца никому не раскрывать своё имя?»

Харальд с трудом сглотнул; в горле у него словно застрял холодный камень. «Клянусь».

Глаза Олафа снова наполнились – не жизнью, а клубящимся туманом воспоминаний. «Харальд, когда приедешь на Рус, передай королеве Ингигерд, что она была со мной». Он схватил брата на руки и прижал к своей массивной металлической груди. «Я всегда буду рядом с тобой», – сказал Олаф. «Где бы ты ни был, где бы ни был я. Я люблю тебя, младший брат».

Следующее, что осознал Харальд, — это то, как он вошел в сияние нового дня, Гуака и Асти шли по бокам от него, и слезы на его щеках были холодными.

«Я понесу его». Гуака пожал плечами и протянул Харальду меч. Густой лес был залит утренним светом; кусочки неба, видневшиеся сквозь деревья, были словно глазурованные лазурные плитки. Эфир сосновой смолы опьянял. Справа, всего в пятидесяти локтях, лес расступался, и поле больших нагромождений чёрных камней спускалось к почти высохшему ручью.

«Гуака, мне нужно в туалет».

Гуака повернулся к Асти. Высокий, закованный в броню домовой карл покачал головой, словно спрашивая: «Нам придётся идти с ним до самого Руса?»

Харальд указал на тёмную, почти таинственную рощу сосен слева от себя. «Мне нужно туда».

Гуака многозначительно ухмыльнулся Асти и снова покачал головой. «Ты можешь идти прямо здесь. Мы не против».

Харальд подтянул кольчугу и тунику. Его моча на мгновение брызнула на сосновые иголки, а затем он быстро повернулся и направил струю на голые колени Гуаки.

«Кристр, чёрт!» — крикнул Гуака и отпрыгнул назад на несколько шагов. Харальд тут же рванулся вправо, через лес, на поле валунов. Несмотря на свою неуклюжесть, он двигался по большим камням с грацией пантеры. Домашние карлы последовали за ним, выкрикивая ругательства, но им и близко не было ни ловкости, ни скорости Харальда на такой суровой местности. Харальд пересёк журчащий ручей, перепрыгнул через камни на противоположной стороне и скрылся в лесу.

Харальд присел за парапетом из гладких чёрных валунов на небольшом холме, возвышающемся над лагерем брата. Луг перед ним был подобен изумрудному блюду; на одном конце на траве лежало полдюжины огромных, расколотых чёрных валунов, словно брошенных туда рукой великана. Люди Олафа уже выстроились в классическую оборону щитами: кольцо в три человека толщиной и пятьсот человек вокруг, плечом к плечу, огромное кольцо, покрытое сталью и ощетинившееся копьями. Внутри этой человеческой крепости находились король, его скальды и его домовые карлы. Харальд легко различал крошечную, похожую на драгоценный камень фигурку Олафа; на нём была синяя шёлковая туника поверх лакированной стальной бирни, а его белый эмалированный щит был украшен большим золотым крестом. В трёх полётах стрелы от этого строя, почти прямо напротив Харальда, лесистый, слегка приподнятый край луга кишел авангардом вражеской орды. В своих преимущественно коричневых парусиновых кольчугах они напоминали мутную волну, усеянную серебристыми стальными клинками и доспехами, готовую вырваться из леса и обрушиться вниз по склону.

Боевая клятва армии Олафа была отчётливо различима: «Вперёд, вперёд, Кристр-мены, крестоносцы!» Стена щитов приближалась к линии деревьев, практически не искажая своей безупречной геометрии. Из леса донесся мощный выдох: «Тор сокрушает всё!» Из деревьев вырвался мутный, с металлическими вкраплениями, струящийся поток солдат датчан, мчащихся, словно мачты огромного миниатюрного флота. Густые тучи стрел поднялись из обеих армий, летящих так же быстро, как промелькнувшие тени. Копья и дротики метнулись быстрыми, сверкающими залпами. Волна налетела на стену щитов и замерла.

Харальд с полным интересом наблюдал за этим миниатюрным сражением, заставляя себя следовать своему плану: дождаться решающего момента, а затем броситься на помощь брату. Ему представилось себя в лучах заходящего солнца, прославленного на поле боя, среди трупов врагов, самого молодого маршала в истории Норвегии. Во сне он смутно задавался вопросом, почему темнеет небо.

Небольшая часть стены щитов прогнулась, и сердце Харальда ёкнуло, когда расшитый золотом штандарт брата, окружённый его домовыми карлами, двинулся, чтобы поддержать оборону. Но время ещё не пришло; брешь быстро заделали. Харальд заметил, что туча всё ещё не отошла от солнца и что это была очень тёмная туча. Но почему же остальное небо было безупречного, глубокого кобальтово-синего цвета? Наконец он на мгновение оторвался от битвы, чтобы взглянуть поверх головы. Он ахнул и застыл, разинув рот, больше не боясь выдать своё укрытие.

Это было ещё одно чудо, небесная параллель чуду у его ног. В всё ещё сияющем, нетронутом небе солнце умирало. Словно огромные челюсти откусили серповидный кусок. Он смутно припомнил, как кто-то при дворе рассказывал о дне, когда солнце исчезло, а полдень сменился полночью. Гораздо отчётливее в его памяти звучали языческие сказания, которые он увлечённо слушал; ярл Рёгнвальд часто говорил о Рагнарёке, гибели богов, когда волк Фенрир проглотит солнце, а сам будет сожран чёрным драконом Нидафелла в последнюю ночь творения. Харальд взвесил обе теории и пришёл к выводу, что это знамение слишком вписывалось в дела людей, чтобы быть просто случайностью природы. Это было дело рук древних богов.

Он щурился на небо, пока не заболело лицо. Фенрир лишь медленно поглощал солнце, но день темнел быстрее, чем закат в глубоком фьорде. Грохот битвы слился с угасающим светом. Тысячи голов подняли головы, чтобы наблюдать за ещё более эпохальным противостоянием. Над лугом разносились нечеловеческие вопли раненых, которые больше не заглушали крики боя.

Пейзаж стал медным, почти огненным, когда мифические челюсти поглотили всё, кроме последнего, отчаянно мерцающего фрагмента солнца. Харальд посмотрел на свой меч, на свои руки. Кровь. Кровавое солнце, кровавое небо, кровь на земле. Его разум опустел, он замер между удивлением и страхом. С луга порывами дул ветер, неся с собой железный запах распоротой плоти. Умирающие голоса слились в мучительную панихиду. Харальд погрузился в страх. Он выбрался из своего редута, пролетел часть пути вниз по склону, а затем осознал только бегущую под ним кроваво-красную траву.

Никто не остановил Харальда, когда тот вошёл в стену щитов. Он растерянно оглядел вытягивающих шеи воинов. Раненый застонал всего в нескольких локтях от него. Спереди стены щитов раздались крики, но Харальд не мог видеть, что происходит, потому что огромные бронированные спины домовых карлов заслоняли ему обзор. Люди отступали к нему большими группами, их лица были мокры от пота. Крики стали ещё громче, и к ним присоединился скрежет металла о металл; Харальду казалось, что он сам чувствует этот звук, словно иглы вонзаются в кости. Домовой карл, шатаясь, шёл к нему, словно несущееся металлическое чудовище, кашляя кровью, его губы и подбородок были покрыты багровым налётом.

И вот они все побежали. Он последовал за ними направо, сам не понимая, почему, пока они резко не остановились. Он не знал, где находится, пока не осознал, что огромные чёрные валуны, которые он видел со своего насеста, теперь оказались за его спиной; он мог протянуть руку и почувствовать холодный камень. Он увидел штандарт Олафа всего в полудюжине локтей перед собой, золотой дракон, вышитый на нём, был окровавлен умирающим солнцем. Хватка на руке была словно удар меча.

«Клянусь всеми богами, откуда ты взялся!» — крикнул ярл Рёгнвальд. Его кольчуга была забрызгана кровью, а два глубоких открытых пореза пересекали швы на щеках. Ярл почти неистово кричал, призывая Олафа. Олаф наконец прорвался сквозь толпу домовых. Его глаза, полные демонического страха, не изменили выражения при виде Харальда. Он крикнул что-то на ухо ярлу Рёгнвальду. Не глядя больше на Харальда, он повернулся и тут же двинулся вперёд. Ярл Рёгнвальд отпустил руку Харальда, но остался рядом.

Харальду было слишком тяжело признать, что это всё, что осталось, что стена щитов разрушена, и большая часть людей Олафа поглощена бурой волной, что домовые карлы выстроили эту последнюю линию обороны против валунов. Вместо этого безрассудная бравада, казалось, напрягала его неуклюжие конечности, и он, извиваясь между металлическими торсами домовых карлов, проталкивался вперёд. Враг, отделённый от домовых карлов нейтральной полосой не шире двух пядей, представлял собой стену мечей, копий, лая и воя, кишащую, словно огромная стая чудовищных смертоносных тварей. Он был достаточно близко, чтобы видеть их скрежещущие зубы. Их глаза были тысячами раскалённых углей.

Зловещая тишина повисла, когда пятеро огромных мужчин ступили на ничейную землю. Четверо из них были в стальных кольчугах, но мужчина в центре, самый высокий и крепкий, был облачён в доспех из слоёв шкур с ещё не распавшимся мехом. Говорят, что берсерки, или медвежьи рубахи, носили такие доспехи, и когда Один даровал им Боевую Ярость, никто не мог устоять перед ними.

Берсерк сделал ещё один шаг вперёд. Его чёрная борода серебрилась; брови, срезанные в бесчисленных стычках, превратились в звериные щетинистые пучки над крошечными красными глазками. Кончик его носа был отрезан в одном из предыдущих сражений; его укороченные ноздри были огромными и вздернутыми, как свиное рыло. «Я Торир, прозванный Псом», — произнёс он странно спокойным голосом. «Вы пропали. Отдайте своего короля и своего принца, и мы сравняем счёты».

Домовые карлы ответили потоком ругательств. «Свиной ублюдок!», «Любитель трупов!»

Пёс спокойно ждал, моргая глазами, пока не утихнет этот взрыв. «Тогда вы все умрёте», — сказал он. «Я знаю короля». Он указал на Олафа. «Когда мы начнём снова, я убью его первым». Маленькие красные глазки начали блуждать по дворовым карлам, пронзительные, как раскалённое, острое железо, и Харальд понял, что они ищут. Он был слишком заворожён, чтобы отвести взгляд, и мгновение контакта было подобно ножу, рассекающему его от паха до трахеи, вырывая из него глупую храбрость и заменяя её холодным, свинцовым, смертельным страхом. «Я думаю, этот мальчик — принц», — сказал Пёс; он повернулся к молчаливой армии позади него в ожидании подтверждения, и несколько человек кивнули. «Я убью и его».

Огромная масса Олафа вылетела из-за кордона своих домовых. Кто-то схватил Харальда и оттянул его назад, и он тяжело упал на трон, но прежде чем упасть, он увидел, как меч брата врезался в мохнатую шкуру Пса. Люди наступили на него, и он подумал, что его вот-вот растопчут. Мгновение спустя он услышал грохот столкновения двух армий, скрежет бьющейся стали и отчаянные, громогласные проклятия обречённых. Затем он снова увидел Олафа и Торира Пса. Казалось, они двигались так медленно, словно персонажи из кошмара. Клинок Олафа сверкал длинными, рубиновыми взмахами, снова и снова, и всё же Пёс всё ещё стоял. Затем в сказочной сцене появился третий человек, один из тех огромных мужчин, что пришли вместе с Псом. Этот злоумышленник присел, и когда его меч взмахнул параллельно земле, Харальд ощутил, что он движется гораздо быстрее, всё ускорялось, и клинок ударил Олафа по массивной ноге и отскочил, колено Олафа словно разрушилось, и он начал падать. Другой человек шагнул во внезапно нахлынувший кошмар Харальда, и его копьё попало Олафу под кольчугу, дернув его вверх и в сторону, прежде чем копьё вырвали из его живота. Рука Олафа сжала его, но он не смог удержать, и его скользкие, свернувшиеся клубком кишки начали сочиться по бёдрам. Меч ударил его по шее, голова причудливо наклонилась набок, и кровь хлынула на плечо.

Удар сбил Харальда с ног, и что-то стремительно влетело ему в глаз, словно разъярённая птица, и зрение залило тёплой сывороткой. « Встать на битву!» – взвизгнул голос так громко, что это могло исходить только из его черепа. Но его конечности сковало ледяным ужасом, и ужасная истина спорила с другим голосом: «Я трус», – сказал он, и страх хлынул из него, оставляя отвратительное тепло на его штанах. Сапог с ошеломляющей силой хрустнул в его груди; сердце, болезненно ушибленное рёбрами, казалось, молило о смерти; только бы не пришлось стоять и смотреть ей в лицо.

Пёс был над ним. Огромные ноздри, ужасное сосание. Харальд лежал, оцепенев от ужаса, его голова кричала от тёмной поэзии последнего мгновения. Меч Пса взмыл высоко, затерявшись в кроваво-красной ночи; это был не меч, а существо, клюв ворона, опускающийся, падающий из ночи в ночь. Затем раздался ужасающий удар, словно солнце взорвалось в своей последней, умирающей ярости, и Харальд выпал из его жара и света, падая, падая бесконечно в огромную, безвоздушную, совершенно чёрную пасть последнего дракона.

Датчанин схватился за челюсть и повернул к себе одутловатое бордовое лицо трупа; голова откинулась, словно оторвавшись от шеи. Он отогнал мух и на мгновение приоткрыл пожелтевшие веки; голубые глаза сверкали призрачной яростью. Он встал и повернулся к Псу. «Это король Олаф. А теперь покажите мне принца. Харальд Сигурдарсон».

Грудь Пса тяжело вздымалась, воздух с хрипом вырывался из его разинувшихся ноздрей. «Я ударил его по шлему. Всё его лицо было в крови. Потом на меня напали двое мужчин. Когда я с ними закончил, он всё ещё лежал там. Не понимаю, как он мог уйти».

«Но некоторым мужчинам удалось бежать?»

«Не больше двух-трех. Трусы».

«Или люди, решившие спасти своего принца». Датчанин достал из своего дорогого фризского шерстяного плаща пухлый кожаный кошель и вытряхнул четыре золотых безанта. «Мой король сказал, что заплатит вам за короля Норвегии и его наследника. Я даю вам частичную плату, поскольку задание ещё не выполнено. Но подумайте, насколько легче стало ваше поручение». Датчанин взвесил кошель. «Раньше вам приходилось убивать короля и принца, чтобы заслужить это. Теперь вам достаточно убить беглого мальчишку».