Император кивнул.

«Что ты предлагаешь, Логофет?» — спросил Иоанн.

«Какой может быть лучший способ выразить наше уважение и доверие халифу и, конечно же, донести до рядовых римских налогоплательщиков тот мир, который римская гегемония принесла всему цивилизованному миру, чем если бы выдающиеся и уважаемые римские сановники возглавили паломничество к Гробу Господню в Иерусалиме?»

«И каких сановников логофет предложил бы в качестве соответствующих значению этого нового соглашения в землях, где Господь наш безгрешно воплотился во плоти?» — спросил Иоанн. «Мы не должны оскорблять халифа, посылая к нему кого-либо, кто ниже его по рангу и дипломатическим способностям».

Конечно, было бы немыслимо просить нашего Императора-Отца совершить столь длительное путешествие в то время, когда его дети отчаянно нуждаются в его Святом Присутствии. Но, возможно, Императрица-Мать, которая прежде не жалела усилий, чтобы удостоить их своего образцового благочестия, возглавит римские знамена в паломничестве столь глубокого смысла, что его вполне можно считать предзнаменованием тысячелетие Святого Царства Вседержителя. Я молюсь, чтобы наш Император-Отец благословил нас, предоставив нам его живое сокровище, хотя несомненно, что для него, как и для тех из нас, кто останется в Граде Императрицы, каждое мгновение без нашей Пресвятой Матери будет мучением, отголоском дьявольских страданий, которые претерпел в пустыне Сам Христос Вседержитель.

Иоанн оглядел комнату. Дхинаты поддержат эту инициативу, поскольку столь глубокое проявление сарацинско-христианского согласия почти сразу же повысит стоимость их поместий в восточных фемах, давно страдавших от арабских набегов. И их навозник, великий доместик Далассена, непременно должен будет присоединиться к их соглашению, хотя и понимал, что не может гарантировать императрице даже безопасный проезд от Чезаре Мазахи до Аданы, в самом сердце римской Малой Азии!

Иоаннис повернул опущенную ладонь вперёд, давая понять Императору, что тот должен ответить. Конечно, Владыка Всего Мира удовлетворит эту просьбу; идея паломничества будет близка его пылкому благочестию, но меньше, чем возможность избавиться от коварной блудницы, которая доводила его до безумия своими непреклонными требованиями самых сладострастных чувств. Эта женщина представляла собой угрозу, и Иоаннис жаждал дня, когда она окажется ненужной.

Когда император дал своё одобрение, Иоаннис вспомнил о мелочи, которая беспокоила его ранее. Он чувствовал себя утомлённым после встречи, но напомнил себе, что масштаб его ответственности требует неустанного внимания к деталям.

«Ваше Императорское Величество, – сказал Иоаннис, – позвольте мне признать ангельское качество вашей привязанности к нашей Матери Императрице, образец преданности, подобный тому, что даже те из нас, кто любит Святую Богородицу, не могут надеяться превзойти почитание, которое вы возложили на драгоценный сосуд нашей земной Матери. И поэтому, чтобы защитить этот чудесно украшенный, но хрупкий сосуд, я предлагаю усилить её охрану особым даром Её Святейшеству – отрядом тавро-скифов, доказавших свою свирепость и неустрашимое мастерство в борьбе с врагами христианского мира. Тавро-скифы, победившие презренных сарацинских негодяев у берегов Африки, чахнут в забвении, и я опасаюсь, что их заслуги вскоре будут утрачены Римской империей, если им не дать работу, достойную их очевидной ценности как поборников Христа. Назовите этих людей особой гвардией Императрицы, и Сама Матерь Божия возьмет за руку нашу Мать, когда Она отправится молиться за нас к святилищам Христа Царя».

Император быстро согласился, и Иоаннис следил за глазами Великого Домикшечника Далассены, ожидая знака. Как он и подозревал, он ничего не увидел.

«Пурпурный». Даже голос Халльдора звучал от усталости, потрясения и ярости. Погребальный костёр Асбьёрна Ингварсона, пылавший во дворе весь день, всё ещё поднимал в синее небо чёрный, как вороново крыло, шлейф. Власти заперли ворота и не позволили варягам похоронить молодого шведа в море, а Харальду, как предводителю, пришлось собрать все силы, чтобы удержать своих людей от прорыва и штурма городских стен.

«Пурпурный?» — ошеломлённо спросил Ульф. Он резко поднял голову. Его стул заскреб по каменным плитам маленькой кладовки.

Халлдор говорил словно человек в трансе, полный решимости донести свою мысль до слушателей, которых он едва мог видеть. «Когда умерли первые два императора, женщина передала корону их преемникам, и ни один из них не носил пурпурного цвета при первом появлении. Пурпурный цвет указывает на королевское происхождение».

Харальд пытался сосредоточиться на словах Халльдора, несмотря на свою едва сдерживаемую ярость. Хотя он и не был хорошо знаком с Асбьёрном Ингварсоном, этот приятный молодой язычник был одним из самых преданных его последователей, и его смерть взывала к мести Одина; душа Асбьёрна не могла начать долгое путешествие по миру духов, пока его убийца оставался в Срединном мире. Но Харальд понимал, что его меч вложен в ножны его собственным невежеством; пока он мог лишь догадываться об убийце Асбьёрна Ингварсона. Однако он был убеждён, что любопытная пантомима Эвфимия даёт им важные подсказки. Он с трудом понимал рассуждения Халльдора.

«Так что видишь», — пробормотал Халльдор, — «человек, которого монах привез на коне и который, несомненно, должен был представлять императора, принявшего тебя, Харальд, не королевской крови».

Харальд кивнул, наконец-то придя в себя. «Значит, эта «сука-шлюха» — последняя из рода Болгаробойцы, и поцелуй её чресл узаконит любого будущего императора, искусного в нацеливании копья, которое он носит между ног».

«Монах отдал последнему императору свою корону», — возразил Ульф.

«Но Императору все равно пришлось обнять «суку-шлюху», чтобы получить корону и пурпурную мантию», — возразил Халльдор.

«Почему монах выбрал именно этого человека?» — размышлял Харальд, почти обращаясь к самому себе.

«Ты уверен, что это тот самый монах, которого ты видел той ночью у Никифора Аргира?» — спросил Ульф.

«Нет. Среди этих римлян так много чёрных ряс. Я никогда не мог быть уверен. Но этот Иоанн — я уверен, что так его звали — внушал страх, словно он действительно мог свергнуть императора и поставить на его место другого. И его имя шепчут то тут, то там, снова и снова».

«Полагаю, что этот Иоаннис и есть тот монах, которого здесь изобразили вчера вечером», — предположил Халльдор. «И, очевидно, император, узурпатор, не имеющий кровных прав на престол, — всего лишь марионетка в руках Иоанниса и Мара. Остаётся вопрос: что они приказали своей марионетке сделать с тобой?»

Харальд помассировал ноющие виски. «Не уверен, что всё так просто. Да, Мар и Йоханнес очень могущественны, но сам факт того, что им может понадобиться кукла, чтобы представлять их, указывает на ограниченность их власти; в конце концов, один — евнух, другой — варвар. Я также видел множество придворных, окружающих этого императора, и среди этих сотен должны быть и другие фракции». Харальд сложил руки и испытующе посмотрел на Ульфа и Халльдора, его израненная бровь слегка дёрнулась. «Подумайте вот о чём. Что, если бы в пьесе Мар и Йоханнес действительно спорили за ухо императора? Если Мар — мой враг, то Йоханнес, возможно, мой друг».

«Или наоборот», — сказал Халлдор.

Харальд снова ощутил ужасное волнение в глубине души. Даже сейчас, особенно сейчас, он не мог рассказать всё ни Халльдору, ни Ульву, ни кому-либо из своих людей. Дело было не только в клятвах, данных им Олафу и ярлу Рёгнвальду, но и в том, что ярл проявил мучительное прозрение, предупредив его, что его смертельная тайна может погубить и людей, поклявшихся ему хранить её. Харальду придётся расправиться с Маром так же, как он расправился с Хаконом, на арене, откуда единственным выходом были победа или смерть.

Харальд протянул ему кусок пергамента, вырванный из замёрзших зубов Асбьёрна. Послание было написано руническими символами, очевидно, переводчиком, допустившим несколько ошибок. Тем не менее, послание было достаточно ясным. Харальд снова прочитал его вслух, словно слова были своего рода заклинанием, способным вызвать состояние, в котором откроется высшая истина. «Харальд Нордбрикт. Следующая голова твоя. Подумай о ней как следует, пока она у тебя. Оставь Миклагарда».

«Мару не нужен был переводчик, чтобы написать руны», — предположил Халльдор.

«Возможно, рука переводчика — это хитрая уловка», — предположил Ульф.

Харальд молча следовал своим рассуждениям. Зачем Мару желать ухода Харальда, если он, как он сказал, использовал его? Но, возможно, Мар убил Асбьёрна Ингварсона просто для того, чтобы позлить Харальда, напомнить ему о клинке, который тот держал за спиной Харальда. Если Харальд сможет это доказать, он не станет ждать. Он попросит Одина выбрать между двумя его воинами, одарёнными Яростью. Но где доказательства? Ошибочное решение сейчас почти наверняка погубит пятьсот человек.

Харальд осмотрел остатки красной восковой печати, снова проклиная себя за то, что уничтожил большую её часть утром; к тому времени, как он осознал, что натворил, оставшиеся обломки были раздавлены десятками ног на каменной дорожке. Тем не менее, на сохранившемся фрагменте была узнаваемая деталь: рука, держащая меч. Это вполне мог быть Мар, но мечи носили многие мужчины, хотя вряд ли их носили монахи. Харальд запечатлел в памяти каждую деталь этого фрагмента. Если он снова увидит его, его меч будет молниеносным.

«Может быть, это печать Мара?» — спросил Ульф.

«Зачем Мару использовать свою печать, но при этом пытаться скрыть руку?» — возразил Халльдор.

«Или, возможно, Джоаннес пытается заставить нас думать, что Мар нам противостоит».

Харальд лишь покачал головой. Каждая мысль была словно ящик в ящике в ящике. Неужели Мар и Иоаннис сами были всего лишь уловками? Неужели весь смысл пьесы и её ужасных последствий заключался в том, чтобы сбить с толку? Да, человека можно победить одними лишь уловками. Идти на город в тот день было бы самоубийством, но вскоре Харальду придётся действовать; они не могли терзать город бесконечно, чтобы в конце концов обратиться против самих себя. Он осознал горькую иронию: разбив армию призраков, он заработал достаточно золота, чтобы купить королевство, но теперь всё золото Востока не могло помочь ему против призраков, натравленных на него римлянами. И имена этим призракам – страх, смятение и нерешительность.

Как такой прекрасный сад может быть таким пустым? – гадала она, но знала, что за ними наблюдают только переливающиеся всеми цветами радуги павлины. Огромные листья, такие зеленые, что казались чешуйками гигантских изумрудов, низко склонились во влажном тепле. Её халат был горячим, поэтому она натянула его до бёдер, сидя на прохладной мраморной скамье и болтая ногами в маленьком бассейне. Павлины шелестели и распускали свои шёлковые веера. Она коснулась себя, и она уже была мокрой. Затем его рука накрыла её руку и задержала её там. Он нежно погладил её её пальцем, её позвоночник стал гибким, она откинула голову назад и увидела солнце, далёкое и просвечивающее сквозь изумрудный полог. Другой рукой он приподнял её халат, и шёлк словно растворился на её руках, и она вздрогнула, когда он коснулся её твёрдого соска. Она плавала в бассейне, вода была тёплой.

Он подбросил её, как куклу, и она повернулась к нему лицом. Он стоял, она же застыла, невесомая, обхватив его ногами, чувствуя жгучий хрящ прямо под собой. Она опустилась, и он, словно скала, покрытый горячей мазью, скользнул глубоко. Она прижала молочно-белую грудь к его груди, потянула его за шёлковые волосы и поцеловала его мягкие золотистые брови, её язык скользил по твёрдому краю бледно-розового шрама. Она покачивалась и поднималась, и птицы издавали один и тот же звук, словно ноту золотого гимна.

Её крик разбил стеклянные листья и принёс ночь, словно чёрный молот. Обсидиановая голова её возлюбленного скалилась, его ужасный клюв хихикал, а перламутровые бусины глаз тянулись к её душе. Она кричала и кричала снова, и крылья её возлюбленного взметнулись, словно грозовые тучи. Она проснулась.

«Госпожа», – пропел евнух Никита. Он стоял у постели Марии, держа на кончиках своих тонких пальцев серебряный поднос и золотой кубок. «Госпожа, не хотите ли выпить?» Хранительница одежд обычно просила это снадобье, просыпаясь ночью, если у неё не было компаньона, способного унять ночные тревоги.

Мария оглядела спальню. «Нет, Никита, зажги лампу». Никита нашёл медный фонарь на комоде и зажёг его от своей масляной лампы. «Не спит ли наша Мать?»

«Да, госпожа». Благословенная Мать часто бодрствовала, поскольку внимание ее мужа редко успокаивало ее.

Мария надела бериллово-зелёное платье и прошлепала по мраморным коридорам в шёлковых туфлях. Она остановилась перед евнухами, охранявшими прихожую императрицы, и ей кивнули. Прихожая была ярко освещена серебряными канделябрами; пол, выложенный орлиной, напоминал луг, усеянный крокусами и гиацинтами. Двое других евнухов в жёстких, как лак, шёлковых одеждах приветствовали её и тихо подошли к огромным дверям из слоновой кости, украшенным резными изображениями императорских орлов, и слегка раздвинули их. Через мгновение один из евнухов обернулся и кивнул, и Мария пересекла комнату.

Колонны из карийского мрамора с белыми прожилками поддерживали возвышающийся золотой купол обширной опочивальни императрицы; стены были облицованы чередующимися панелями из тёмно-красного порфира и зелёного, как мох, фессалийского мрамора. Мария заметила, что императрица расширила свою косметическую фабрику. Три слуги обслуживали столы, уставленные флаконами, кувшинами, ступками и пестиками, и ряды жаровен, на которых кипели десятки едко пахнущих снадобий.

«Доченька!» — воскликнула императрица Зоя, пересекая комнату, чтобы поприветствовать Марию, раскинув безупречно белые руки, в прозрачном газовом платье, облегающем её полную, но юную фигуру, словно облако, гонимое ветром. Она поднесла небольшой глиняный кувшинчик к носу Марии — от него исходил лёгкий запах китового жира, — а затем пальцами нежно втирала прохладный крем в лоб Марии. «Это новинка. Он разгладит хмурое лицо, словно ангел прошёл по твоему лицу».