Далассена сжал всё ещё могучие кулаки. Безумие. Его великодушное обращение к корысти заносчивого гетерарха Мара Хунродарсона не вызвало ни малейшего отклика; видимо, Хунродарсон не знал о директиве из собственных канцелярий императора изучить возможность расширения Средней этерии, менее престижной императорской гвардии, которая практически не существовала десятилетиями и теперь комплектовалась лишь несколькими знатными беглецами от сарацинских дворов, церемониально посвящёнными в награду за обращение в христианство и присягу на верность императору. В этой директиве предлагалось возродить Среднюю этерию для размещения второго отряда варягов, численностью равного Великой этерии Мара Хунродарсона. И эта инициатива не была поддержана Маром Хунродарсоном; Далассена был в этом уверен. Нет, размышлял он, Хунродарсон взялся обращаться к логофету Дрома, со всеми этими не совсем уж необоснованными заявлениями о массовом гражданском недовольстве в городе и постоянными лоббистскими требованиями разместить ещё один варяжский отряд у дворца; даже Хунродарсон не желает приглашать ещё кого-нибудь из своей варварской шайки головорезов в Халкские ворота. Таким образом, очевидно, что этот невероятно удачливый головорез, Харальд Нордбрикт, является бенефициаром какого-то другого высокопоставленного покровителя, возможно, того, кто продвигает соперника к Мару Хунродарсону. Почему Хунродарсон, столь же умный, сколь и лживый, не понимает, что его просят поделиться костью с другим, столь же свирепым псом?

Далассена порылся в своем письменном шкафу, достал перо, чернила и лист александрийской бумаги и старательно набросал записку Домикшу гикнатов – одному из своих ключевых подчиненных в императорской тагмате – с инструкциями о дальнейших действиях. Он решил, что лучше использовать на документе свою личную печать, а не официальную. Прикоснувшись к небольшому конусообразному камню, он заметил следы воска на лицевой стороне и тщательно протер гравированную поверхность. Неужели его жена Евдокия снова пользовалась его печатью, возможно, чтобы делать заказы у вестиопратов, торговцев шелковыми одеждой, имевших императорскую лицензию? Разве недостаточно того, что у нее был один евнух-торговец шелком, который приходил еженедельно? Это было просто неприемлемо; женщина вознамерилась превратить в пародию на его супружеское владычество.

Бардас Далессена прижал каменную печать к мерцающему горячему воску, затем отложил письменные принадлежности и наслаждался тишиной. Через несколько секунд он напрочь забыл о той тираде, которую собирался адресовать жене.

Звук стали, ударяющейся о латунь, эхом разнесся по пещере. Харальд почувствовал боль и подумал, как он мог спать с тюленями, скользкими тюленями, мягкими, покрытыми пухом, с их телами под ним, на нём и рядом. Но у тюленей не было голых рук и ног, и густых мокрых волос. И всё же тюлени могли пахнуть именно так.

Снова шум в пещере, но на этот раз это был чей-то крик. Харальд изо всех сил пытался приподняться, но тела разбегались в разные стороны. Он увидел шлюху с раскрашенным лицом, превратившимся в размытую маску, а затем танцовщицу. Они закружились, дергая за волосы, хрюкая и визжа. Харальд высвободил ноги из-под плоти, усеянной выпуклыми грудями, торчащими ягодицами и зияющими бороздами на животе, покрытым пшеницей. Он встряхнул шлюху; ей пришлось перестать кричать. Но она не кричала. Харальд с трудом поднялся на ноги. Медь разлеталась вдребезги в его голове.

Двор выглядел как после ужасной битвы; обломки сцены Евфимия были разбросаны по огромному ковру из обнажённых мужчин и женщин, их одежды и пустых сосудов из-под различных опьяняющих напитков. «Один, цапли забвения, должно быть, поглотили все мысли прошлой ночью», – подумал Харальд, чувствуя, как его рвало, а голова раскаленным металлом раскалывалась от ужасных воплей. Затем он увидел истинный источник крика: оливковокожую танцовщицу, возвышающуюся над распростертым, но явно не полностью обездвиженным телом варяга с растрепанными волосами. Сначала Харальд решил, что горло танцовщицы перехватило от избытка удовольствия, но потом и сам это заметил.

Когда-то он был варягом, когда у него были предплечья, икры, кишки, гениталии и голова. Теперь же он висел голым, в шести футах от земли, на собственных тонких кишках, обмотанных вокруг талии и привязанных к балкону наверху, так что усеченное тело медленно вращалось внутри одной из широких, грязных, белых оштукатуренных арок аркады двора.

Харальд наклонился, и горькая алкогольная желчь хлынула через язык на мостовую. Рвота заполнила ноздри, и он снова закашлялся, задыхаясь и отплевываясь, как ребёнок. Закричала ещё одна женщина, и варяг закричал.

Харальд схватился руками за голову, которая визжала. Крики и вопли слились в один хор. Прибежал Ульф; он остался трезвым, чтобы охранять золото, вместе с несколькими самыми преданными учениками Кристра среди варягов, которые не пили ради удовольствия и не прелюбодействовали. Всю ночь они дежурили в кладовой.

«Послание оставлено», — сказал Ульф, стоя над оторванной рукой, лежащей на каменном полу в нескольких локтях от тела. Его жёсткий, пурпурный указательный палец был аккуратно направлен прямо на большой терракотовый кувшин цвета водорослей, стоявший в нескольких локтях от него, у внутренней стены аркады.

Харальд заглянул в кувшин и поперхнулся. Собравшись с духом, он потянулся. Дрожащими пальцами он нащупал единственный, гротескно скользкий локон; прикосновение, словно ножом по кишечнику, подсказало ему, что остальная часть скальпа содрана до голого черепа. Он сдержал желчь и приказал себе поднять голову. Он встал и с непостижимым ужасом посмотрел в лицо: без губ и ушей, вместо носа – сморщенный, цвета синяка пенис, а в каждой глазнице – по розовому яичку. Кусок пергамента был зажат между окровавленными, кривящимися зубами. Дрожа с головы до ног, испытывая тошноту, невыносимую, Харальд разжал зубы, вытащил пергамент и вцепился окровавленными пальцами в алую восковую печать. Он прочитал послание, смял его в руке, прислонился спиной к стене и сполз на землю, прижимая окровавленный череп к груди, словно мальчик, укачивающий на руках мертвое тело любимого питомца.

Один за другим они входили, в одеждах из блестящего белого шёлка, жёстко расшитых золотыми нитями, и занимали свои места вокруг полированного стола из слоновой кости. Но орфанотроф Иоаннис в чёрном одеянии не обращал на них внимания и даже не видел их. Он вернулся домой, в Амастрис. Он чувствовал запах малоазийской пыли в жарком летнем ветру и слышал жужжание саранчи.

«Но я сделал подсчеты».

«Ты не мог всё съесть», — сказала мать. Она держала кусок сыра в руках, сжимала его, и жидкая молочная жидкость сочилась между её толстых, мужественных пальцев. Он отчётливо помнил это.

«Но я это сделал. Если Стефан и Константин едут, я тоже должен быть в состоянии поехать». Море было именно тем местом, куда он хотел попасть, крупным мокрым песком пляжа возле доков и крупной прохладной галькой, вокруг которой он мог бы сгибать пальцы ног.

«Мне нужно, чтобы ты присмотрела за Майклом. Он теперь везде и всюду успевает. Смотри». Мать подхватила на руки голенького младенца, который чуть не скрылся в полупустом мешке из-под зерна.

Йоханнес чувствовал, что мать что-то от него скрывает. Он понял, что день его не задался. Он попрощался с Константином и Стефаном и стал ждать, тихонько подсчитывая в уме. Спустя, казалось, очень долгое время, он услышал голос отца – этот надломленный, хнычущий голос, который из всех звуков был единственным, который пугал его, потому что он понимал, что в нём кроется поражение. Его отец, высокий, но пузатый, от которого разило рыбным соусом и дешёвым вином, был в компании другого мужчины, и Йоханнес тут же отшатнулся от него. У него был уродливый, безволосый подбородок евнуха; желтушные, косые глаза, делавшие его похожим на змею; и туника, запятнанная, как халат мясника.

«Вот он», — сказал отец Джоаннеса евнуху со змеиным взглядом. «Он читает лучше, чем мальчики вдвое старше его, и нет такой арифметической операции, которую он не мог бы выполнить».

Евнух натянул тунику Джоаннеса через голову и посмотрел на него сквозь его змеиные разрезы, затем ощупал его руки и ткнул в грудь и живот. Он повернулся к отцу Джоаннеса и сказал: «Он достаточно силён для операции. Я могу начать прямо сейчас. Будет немного больно, но кровотечение будет небольшим». Дальнейшее было невообразимым кошмаром. Никакого лезвия, только шёлковая лигатура, туго обмотанная вокруг верхней части его крошечной розовой мошонки, жгучая боль, наступившая через несколько минут, затем онемение и ужас следующих двух недель, когда он наблюдал, как умирает часть его тела. Каждый день евнух приходил, чтобы намазать багровеющую, желтеющую, чернеющую плоть мазью, и каждый день Джоаннес чувствовал запах гнили той жизни, которая у него могла бы быть, игр с другими мальчишками и того смутного будущего взрослой жизни, которое он чувствовал лишь настолько, что понимал, что теперь ему в нём отказано.

Отец Иоанниса не объяснял ему этого до тех пор, пока сморщенные остатки мошонки и яичек Иоанниса не отпали. «Это для того, чтобы ты мог стоять рядом с императором, чего я никогда не сделаю». На следующий день Иоанниса отправили в школу в Константинополе.

И вот он подошёл и встал рядом с Императором. Орфанотроф Иоанн смотрел сверху вниз на живого наследника Христа Царя, восседающего на золотом троне на заседании Священного Совета, группы из пятнадцати человек, составлявших кабинет Императора. Император повернулся и поднял на Иоанна взгляд, его тёмные, усталые глаза искали уверенности, и Иоанн кивнул, ответив взглядом, который выражал почти удушающую любовь, которую он испытывал к этой Священной Личности. Он никогда не любил женщину, но разве это чувство, даже в самой чистой форме, не было пустым кощунством по сравнению с любовью, которую он питал к помазаннику Господню на земле? Ибо, любя этого Императора, Иоанн мог вернуть ему жизнь – нет, не просто жизнь, а бессмертие , – отнятое у него так давно. Иоанн снова взглянул на Императора Михаила и на одно жгучее мгновение наполнил своё сердце мечтой, пылавшей в его душе.

Иоаннис изучал собранный шкаф. Это были фигуры на доске, за которыми Иоаннис ежедневно играл в вековую, бесконечную игру римской власти, игру, где человек мог поставить на кон свою жизнь и выиграть вечную жизнь, а его имя было навеки вписано в залы памяти. Среди этих игроков нет настоящего игрока, подумал Иоаннис. Великий Домосед Вардас Далассена, сжимающий золотой жезл магистра, словно хвастаясь своей торчащей мужественностью, высокомерно вздернутый подбородок и бочкообразная грудь. Далассена был кадровым военным, его семья была достаточно богата, чтобы он смог начать обучение в Имперской схоле, но недостаточно богата, чтобы сделать его членом Дхинатои, к чему он так отчаянно стремился. Будешь ли ты так гордиться, Далассена, когда будешь проезжать по городу задом наперед на осле? И логофет Дрома, дотошный, потенциально грозный человек, который стал настолько робким перед собственными шпионами, что едва мог говорить, не запершись в этой нелепой «тайной» комнате. Глаза Иоанна блеснули: что сказал бы логофет, если бы узнал, что его доверенный слуга на содержании у Орфанотропа? Префект города, седовласый и хрупкий, был безобидным преступником, компетентным администратором, довольным упорным выполнением своих строгих постановлений и постоянным обогащением за счёт мелкого взяточничества. Квестор, чья толстая круглая голова тряслась от паралича, был высшим судебным должностным лицом в Империи и, по слухам, слушал дела в таком состоянии опьянения, что однажды приговорил собственного секретаря к повешению; к счастью, адвокаты успели передать его обвиняемому, прежде чем он приказал утащить в кандалах перепуганного чиновника. Сацелларий, сгорбленный, почти отсутствующий евнух, был личной собственностью Иоанна; как распорядитель всех императорских финансов, от императорских поместий до ошеломляющих налоговых поступлений, он был неумолимым ничтожеством, снабжавшим Иоанна настоящим ключом к его власти: знанием происхождения и конечного назначения практически каждого солида, поступавшего в императорскую казну. Затем следовали несколько августейших сенаторов ранга магистра, обязательные представители бездумных динатов и их затворника-свинопаса, сенатора и магистра Никона Атталиета. Динатов, насмешливо подумал Иоанн, – своенравные дети, ничего не производящие и стремящиеся всё поглотить, и в восточных фемах они плетут петлю, на которой сами себя повесят. Затем придёт императорское правительство и восстановит непреходящий порядок римской системы.

Заседание тянулось своим чередом. Главной заботой был продолжающийся спор квестора с трясущимся подбородком и Алексием, Патриархом Единой Истинной Вселенской, Православной и Католической Веры. Патриарх Алексий пытался присвоить Патриаршим судам некоторые дела, ранее переданные в ведение гражданских судов. В этом Иоанн противостоял квестору, хотя лично презирал елейного, сквернословящего Патриарха, пожалуй, больше, чем кого-либо другого, поскольку, низложив Патриарха, Иоанн хотел расширить полномочия церковных судов даже за пределы безумных алчных амбиций Патриарха Алексия. Великий Доместивец сообщал об осаде сарацинской крепости Берки на востоке Малой Азии, которая наконец-то начала близиться к успешному завершению. Да, Далассена, молча заметил Иоаннис, ведь ты наконец смог блокировать крепость, когда твой подчинённый, Николай Пегонит, вопреки твоим возражениям, привёл отряд из нескольких сотен варягов; разве ты, Далассена, не угрожал сначала сделать пегонитов евнухами? Сацелларий представил обычный отчёт о падении налоговых поступлений с восточных фем, хотя, как обычно, его цифры, по распоряжению Иоанниса, не отражали истинных масштабов проблемы; подожди, пока пациент не станет серьёзно больным, рассуждал Иоаннис, и он согласится даже на самое радикальное лечение.

Затем последовал вопрос, который Иоанн побудил поднять логофета. «Новый халиф Египта, Мустанир Биллах, – смиренно провозгласил логофет, почти в знак раскаяния прижав к груди короткие пальцы, – являет собой воплощение мирного сосуществования Рима и арабского мира. Он освободил десятки тысяч христианских пленников из темниц халифата. Он заключил тридцатилетний мирный договор с Римской империей. Он открыл христианам, желающим посетить святые места, проход в Иерусалим. И в довершение всего, он разрешил восстановление Храма Гроба Господня в Иерусалиме. Не пора ли почтить этого сарацина, олицетворяющего христианские добродетели, жестом уважения за его достойное поведение?»