«Смотри. Помнишь тавро-скифа, которого мы видели прошлым летом? Где он был? Нервный такой, с неуклюжими руками и живым языком?»

«Нет», – возразила Анна, неторопливо опустив густые тёмные ресницы. Она действительно помнила возвышающегося барбароса; разве не лежала она позже ночью на шёлковых простынях, голова кружилась от вина, и на одно ужасно захватывающее мгновение не представляла, как эти огромные руки обнимают её? Но поскольку цвет зрелости Анны ещё не был обрезан, ей пришлось проявить скромность. Мария же, в отличие от неё, за те месяцы, что Анна ухаживала за ней, намекала на самые восхитительные, самые необыкновенные интимные отношения между мужчинами и женщинами. Анна подавила смешок; Марии не нужно было оберегать своё целомудрие. Как это было бы восхитительно.

«О, — сказала Мария, и изящная линия её губ дрогнула в усмешке, — той ночью мне приснился Тавро-Скиф. Насколько я помню, я позаботилась о том, чтобы он был груб с руками».

Анна густо покраснела. «Пожалуйста, госпожа, скажите мне, что сделал этот человек, чтобы его имя было написано у ворот Чалка. Ему не отрубили руки, умоляю Пресвятую Богородицу».

Мария улыбнулась, подумав, что настало время для умной, энергичной маленькой Анны познать женские радости. Ей нужно было найти кого-то подходящего, нежного, но энергичного. Возможно, Айзек подскажет.

Лицо Анны прижалось к лицу Марии, а косички по бокам их голов соприкоснулись. «Святая Матерь!»

Бюллетень был в рамке и установлен в обычной мраморной нише. Мария с наигранной серьёзностью читала витиеватый текст. «Варяжские воины защищают христианство на краю света; возвращают римские богатства во славу Христа-Царя. Варяг Нордбрикт, рука которого укреплена Богоматерью, в одиночку победил неверных».

«Говорят, он теперь настолько богат, что может купить дворец Никифора Аргира!» — выпалила Анна.

«Анна, — мелодично произнесла Мария, — ты вдруг вспомнила этого человека?»

Анна ухмыльнулась. «Да». Затем её лицо потемнело. «Мой отец недоволен успехами этого тавро-скифа. Я слышала его». Она вздохнула, пытаясь изобразить таинственную нотку меланхолии, которая так часто проскальзывала в речи Марии. «Не думаю, что мы когда-нибудь пригласим его на пир в наши покои».

«Нет», — ответила Мария. Она отдернула занавеску и жестом дала знак экипажу тронуться с места. «Боюсь, враги Тавро-Скифа умножились так же быстро, как и его богатства».

Мария откинулась на подушки и закрыла глаза, когда карета с грохотом покатилась по Месе, главной артерии города. Невероятно. Сон приснился несколько месяцев назад. И каким же ярким он был. Возможно, больше, чем просто сон. Возможно, видение, подобное видениям пророка Даниила: светловолосые, флот кораблей, управляемых призраками, сундук с золотом, сверкающий, как солнце. Но были и другие сны. Нет. Она не могла их вспомнить. Не захочет. Светлые волосы, окруженные ореолом ужасных чёрных стай существ, замёрзшие воды, тёмные, как оникс, пробуждение со страхом на языке. Был ли у неё дар пророчества? Многие в городе претендовали на него, но, как и с добродетелью, этот дар чаще декларировали, чем обладали им.

Мария открыла глаза и крепко сжала руки. Да. Белокурый барбарос был предвестником смерти, но она не видела, была ли смерть, окружавшая его златокудрую голову, его собственной или чужой. Мария вздрогнула; словно ледяной палец внезапно коснулся её щеки. Она встряхнула головой, ожидая от Анны радостного признания в проделке, но Анна скользнула по скамье, чтобы внимательно посмотреть в своё окно. Мария коснулась своей слегка нарумяненной щеки, словно прикладывала мазок к ране, и содрогнулась, обнаружив, что не нашла ничего, кроме собственного шёлкового тепла. Сегодня вечером в Святой Софии она помолится Богородице, чтобы белокурый больше не являлся ей во сне. И помолится за его душу, ибо в своём безмолвном сердце она помолится, что предвидела его собственную смерть.

«Кто он?» — спросил Торвальд Остенсон, центурион Великой Гетерии, четвёртый по рангу командир императорской Варяжской гвардии. Кожаная отделка нового золотого нагрудника Остенсона скрипнула, когда он обошёл стул, на котором сидел сгорбившись мужчина, его спина слегка вздрагивала, словно брюхо раненого зверька.

«Эта жалкая голова, на которую решили испражниться вороны, принадлежит Иоанну Хониату, мелкому налоговому чиновнику из Анатолийской фемы». Мар Хунродарсон скрестил руки на письменном столе и внимательно посмотрел на сидевшего перед ним негодяя.

Глаза мужчины превратились в стеклянно-красные лужи, окружённые огромными фиолетовыми синяками, а подбородок, где была выщипана борода, был свеж, как свежее мясо. Короткие, жёсткие пальцы распухли и запеклись от крови.

«Так зачем же они скармливают этих мышат варяжским львам?» — спросил Остенсон. «Разве эти безмозглые писаки не знают, что мы и так переполнены преступниками рангом выше патриция, а наши силы и так невелики? К тому же, варяг не станет гордиться игрой на такой сломанной трости. Эти люди притворяются, когда им предлагают проводить эти ничего не значащие допросы».

Мар поднял взгляд на Остенсона; он только что повысил долговязого, хмурого фермерского парня из Исландии до центуриона. Мар усвоил урок, связанный с Хаконом. Когда он позаботился о том, чтобы Хакон был возведён в звание Манглавита, он решил, что важнее найти человека с подходящей жестокостью – Мар знал, чему невозможно научить, – чем искать интеллект в своих ключевых подчинённых; Мар рассудил, что у него хватит ума на все пятьсот членов Великой Гетерии, и не только. Что ж, Мар также обладал достаточным умом, чтобы понимать, когда он ошибается. Остенсон был частью новой стратегии Мара, направленной на то, чтобы окружить себя людьми, у которых не кончался бы запас слов после топора, эля и пизды. Этот новый центурион обладал проницательностью, способной понять тонкости римской власти, если бы его хорошо обучили. И, очевидно, пришло время начать обучение Торвальда Остенсона.

«В обычной ситуации я бы наотрез отказался использовать свои полномочия для приведения приговора в исполнение в отношении такого ничтожного бюрократа», — объяснил Мар своему грубоватому, но проницательному подчиненному. «Но здесь служат моим собственным целям». Мар сделал паузу, словно рунический наставник. «Вы понимаете значение Анатолии и других восточных тем, не так ли?»

Остенсон кивнул. Он знал, что Анатолийская фема была самой богатой из восемнадцати азиатских фем, или провинций, составлявших житницу империи.

«Богатство восточных фем, — продолжал Мар в педагогическом ритме, усвоенном им, слушая бесконечные речи в покоях императора, — заключается не только в бесконечных мешках зерна, которые они поставляют в императорские зернохранилища, или в ещё более необычном урожае налогов, которые они обеспечивают императорскую казну. Это военная сила. Под этим я подразумеваю армии фем».

Остенсон вновь продемонстрировал своё понимание. Каждая фема могла мобилизовать высококвалифицированную армию из граждан как для защиты своих границ от мелких вторжений, так и для поддержки имперской тагматы, постоянной профессиональной армии, базировавшейся в Константинополе, во время крупных конфликтов. Полностью мобилизованные армии всех фем могли в пять раз превосходить по численности имперскую тагмату.

«И вы понимаете систему неотчуждаемых военных фригольдов?» — спросил Мар, уверенный, что его новый центурион не утруждал себя такими таинственными подробностями; растерянный взгляд Остенсона быстро подтвердил его сомнения. «Что ж, — продолжал Мар, — поймите, эти гражданские солдаты не могут волшебным образом превратить свои мотыги в копья, а свои мешковинные туники — в доспехи. Если вы, как и я, путешествуете по Малой Азии, вас поразит процветание небольших ферм, бесконечные полосы мерцающего зерна и росистых пастбищ. Веками римский закон требовал, чтобы каждая из этих процветающих небольших ферм, являющихся фригольдами крестьян, которые их обрабатывают, предоставляла и вооружала одного солдата, готового к службе в фемной армии. Императоры давно понимали, что могущество Рима зависит от сохранения этих военных фригольдов, поэтому веками они строго следили за соблюдением законов, строго запрещающих динатам приобретать фригольды».

Глаза Остенсона сузились. Дхинаты не только купались в богатствах, накопленных веками благодаря их обширным земельным владениям, но и доминировали в римском сенате, а также назначили своих ставленников на многие важнейшие военные должности империи. Дхинаты были тщеславны, хвастливы и невыносимо высокомерны; когда кто-то из них, случалось, нарушал покой себе подобных и попадал в тюрьму Нумера, варяжские центурионы бросали жребий, чтобы получить право ухаживать за ним.

«К сожалению, — продолжал Мар с иронией, которую он использовал, когда критиковал официальную политику, — в последнее время эти законы оказалось трудно соблюдать. Крестьяне-владельцы, которых слишком часто вызывают имперские сборщики налогов, а также местные военные командиры, хотят уклониться от этих обязательств, незаконно продавая свои фермы дхинатам. Дхинаты, в свою очередь, охотно скупают эту собственность нелегально, приобретая её сотнями, а то и тысячами, и объединяя в обширные поместья».

«Значит, крестьянин чувствует, что его положение улучшается, если он становится крепостным в поместье динатоя, а не владеет собственной фермой», — Остенсон покачал головой. «Значит, этот сборщик налогов — один из кровопийц, которые превращают солдат-земледельцев в рабов. Неудивительно, что император хочет сделать из него пример».

Мар усмехнулся. В вопросах римского мышления Остенсон был новичком. «Очевидный вывод, который ни в коем случае нельзя делать, если хочешь постичь римский образ мышления. Это не император, а дхинаты прислали к нам этого негодяя вместе с дюжиной других сборщиков налогов из других округов и фем. Дхинаты хотят сделать из них пример».

«Почему?» Остенсон выглядел как мальчик, впервые сыгравший партию в шашки с мужчиной.

Губы Мара скривились от сарказма. «Этот жалкий дурак официально заявил протест, что два крупнейших поместья его округа укрывают бывших свободных крестьян, а ныне крепостных, которые незаконно передали свои земли динатам. Местный судья быстро признал этого возмутителя спокойствия виновным в мошенничестве и вымогательстве, а затем динатам отправил его в Великий город для наказания, чтобы донести эту весть до чрезмерно ретивых сборщиков налогов по всей империи».

Остенсон был достаточно проницателен, чтобы не спрашивать, почему император позволял динатам обкрадывать его, лишая налогов и солдат. Вместо этого он задал менее очевидный вопрос: «Я не уверен, в чём наша выгода служить динатам».

Мар рассудительно кивнул. «Поскольку фемские армии неизбежно ослабнут из-за исчезновения военных фригольдов, Имперской Тагмате всё чаще потребуется поддержка иностранных наёмников в периоды крайней нужды. И, будучи предан нашему Отцу Императору и, конечно же, идеалам самого Рима, я хотел бы, чтобы в римской армии служили лучшие воины планеты». Мар сделал паузу и блеснул идеальными зубами. «Норвежцы».

Остенсон взглянул на дрожащую спину Иоанна Хониата. «Тогда велика ценность наказания этого дважды проклятого злодея. Каков же приговор, гетерарх?»

Мар разогнул два пальца и направил их ему в глаза. «Отведите его в подвал тюрьмы Нумера и закуйте в железо. Затем перенесите его в Августейон, приковайте его цепями вниз головой между колоннами, и пусть простые люди Великого города проявят к нему своё милосердие».

Остенсон рывком поднял на ноги хнычущего сборщика налогов и потащил его прочь. За этим уходом немедленно последовал декурион Великой Этерии, который вручил Мару свёрнутый и запечатанный документ. Мар внимательно посмотрел на свинцовую печать, висящую на шнурке. Узнав автора послания, он презрительно щелкнул печатью.

Мар считал великого доместика Вардаса Далассену, командующего императорской тагматой, «надутым, самодовольным петухом, который занимает свою должность только потому, что занимает её – согнувшись, уперевшись руками в лодыжки, – всякий раз, когда динаты просят защиты своих поместий». Великий доместик яростно сопротивлялся инициативам Мара по набору новых норманнов в римскую армию; его возражения отражали не только традиционные интересы его покровителей-динатов, но и его собственный консервативный, ориентированный на оборону подход к тактике ведения боя. Как выразился Мар, «представление Далассены о наступательной кампании заключается в подкупе командующего противника, чтобы тот не пересекал границы Рима в течение шести месяцев».

Мар раздраженно сорвал печать, ожидая очередного протеста по поводу его петиций об увеличении Варяжской гвардии. Но его лицо приняло крайне сосредоточенное выражение, когда он развернул документ и начал читать. Что это было ? Великий Домик предлагал ему и Мару забыть о вражде и объединить усилия, чтобы противостоять стремительному возвышению товарища Мара, тавро-скифа Харальда Нордбрикта. Что? Мар был в полном восторге от успеха Харальда Сигурдарсона; теперь беглый князек мог не только поспособствовать амбициям Мара своим титулом, но и своим состоянием. И зачем лишать юношу стимула набивать его и без того внушительный кошелек? Что бы ни заработал раб, хозяин забирает его себе. Мар покачал головой. Далассена, сказал он себе, ещё больший дурак, чем я думал.

Нет. Никто не достигает звания магистра без толики хитрости, даже если он обрёл свою хитрость, подражая покровителям, которым служит. Нет, Далассена не был законченным шутом; был ли он обладателем информации, которой Мар не обладал? Или же здесь просто подразумевалось, чтобы обременить Мара подозрениями? Нет, Далассена не был настолько умен. Озабоченность Великого Домикшета, пожалуй, можно принять за чистую монету. Но тогда кто стал бы спонсировать любимого принца Мара за его спиной? Не Никифор Аргир; он был всего лишь гротескно раздутым торговцем, маскирующимся под дхинатоя.

Что ж, подобные рассуждения в данный момент были бессмысленны. Мар не хотел уподобляться одному из этих так называемых придворных эллинистов, которые читали древнегреческих философов и бесконечно рассуждали о первопричинах; эллинист бы замер на пути несущейся лошади, рассуждая о великих силах, приводящих её в движение, вместо того чтобы просто уйти с дороги. Или, ещё лучше, схватить конский посох и погнать коня обратно в стойло. В самом деле. Если беглый принц, возможно, и замахнулся слишком высоко, сейчас самое время напомнить ему о цепях, приковывающих его к земле.