Человек-Сурок вздохнул. «Что ж, Харальд Нордбрикт, таково же мнение и некоторых слишком учёных еретиков при дворе, читающих слова древнегреческих язычников». Человек-Сурок приподнялся на цыпочки, чтобы приблизиться к уху Харальда. «Харальд Нордбрикт, поверь мне, ты не хочешь, чтобы эти еретики были твоими друзьями, а их враги — твоими», — прошипел Человек-Сурок. «Харальд Нордбрикт, больше не говори об этой земле, похожей на персидскую дыню».

Харальд отвёл взгляд, устав от бессмысленных, зачастую противоречивых откровений Сурок-Человека. Почти четыре месяца в море, а Сурок-Человеку удалось лишь мельком увидеть обширную структуру власти Грика — нет, Рима, напомнил он себе. Словно даже на границе римского мира Сурок-Человеку напоминало о мече, висевшем у него на шее.

Вороны взмыли в воздух в животе Харальда, когда он вспомнил о клинке, угрожавшем его голове. Каждый день в течение последних четырёх месяцев он терзался стыдом от того, что не мог открыть Халльдору, Ульву и остальным своим клятвопреступникам всё, что произошло на его встрече с Маром Хунродарсоном. Но как он мог признаться в своём физическом страхе перед Маром и, что ещё хуже, сказать им, что Мар обладает знанием, которое может помешать им всем когда-либо увидеть свои дома? Какую судьбу предсказывал Мар даже в этот момент? Харальд ничего не слышал от ужасного гетайрарха в течение недели, что они оставались в квартале Святой Мамы, готовясь к отплытию; но теперь, один ночью в этом далёком море, казалось, что могучая хватка Мара всё туже сжимала его шею. В последнее время он просыпался, едва дыша. И что же это за враги, о которых упоминал Мар, возможно, даже более смертельные, чем исполненный Гнева гетайрарх?

Но когда Харальд думал о том, чтобы проплыть сквозь Геркулесовы столпы к святилищу холодного зелёного моря, которым владели только норманны, его непреодолимо тянуло назад. Город Императрицы. Он жаждал её объятий, её аромата, её тепла, её... Марии. С какой-то странной ясностью, не ослабевающей ни временем, ни расстоянием, он всё ещё видел блеск её губ и глаз, слышал её речь, наблюдал за покачиванием её бёдер. В его бесконечных фантазиях, каждую ночь погружавшихся в эти пылкие южные моря, Мария и город стали одним воображаемым возлюбленным, и когда он наконец прижмёт Марию к своей груди, любя её так глубоко и безгранично, что растает в ней, он поймёт, что Город Императрицы ответил ему взаимностью. Они уже провели вместе сотню ночей в стольких же разных местах Города Императрицы, а накануне – на мраморной террасе, лёжа на шёлке, обнажённые, под шепчущий ветерок, её лебедино-белая кожа переливалась, словно огни Халоголанда, извивающиеся на фоне арктического горизонта. Он так долго был вдали от неё, от неё обеих.

Харальд боролся с оцепеневшим соблазном. Всё дело было в этом неземном жаре. Жар атаковал разум. Жар был смертью, и смерть ждала его в этом пылающем сапфировом рассоле. Он мог представить, что ждёт его в Городе Императрицы, когда – или если – он вернётся к ней. «Не считай день, пока солнце не зайдёт», – напомнил он себе, прищурившись, глядя на кипящий медный диск, нависший над западным горизонтом. Этот день был далёк от завершения. Он позвал Ульфа и Халльдора присоединиться к нему.

«Мы приходим, когда солнце светит нам в спину».

Ульф кивнул. «Да, друг мой, если люди скоро не сразятся с этими сарацинами, думаю, они начнут пускать мечи по ветру. Они уже дали тебе имя. Хардраада. Жестокий правитель».

«Если они ещё достаточно сильны, чтобы восхвалять меня такими проклятиями, значит, я им хорошо послужил». По крайней мере, этим Харальд мог быть доволен. Во время их последней высадки, почти два месяца назад, у берегов Лангобардов, Харальд снабдил свои корабли водой вместо местного вина, которое так полюбилось людям. Люди тогда горько жаловались, и их взаимные оскорбления продолжались весь следующий месяц, пока они искали в открытом море флот сарацинских пиратов. Затем они увидели мачты сарацинов, возвышающиеся на фоне беленого горизонта, словно морской лес, и ещё месяц преследовали огромный флот сарацинов вдоль бескрайних берегов Блаланда, обширного массива суши, иногда называемого Африкой. Харальд ввёл строгое нормирование воды среди своих людей, оставаясь в море, чтобы не дать сарацинам зайти в африканские порты. Да, его люди были вспыльчивы, как жеребцы в загоне, почуявшие течку кобылы. Но подумайте, какие мольбы возносили бы сейчас экипажи сарацинских кораблей своему богу-дьяволу Моме. Если бы у них хватило духу говорить.

Харальд изучал лес сарацинских мачт, паруса, развёрнутые на восточном горизонте, словно огромные белые листья. Он прищурился, чтобы разглядеть строй качающихся тёмных корпусов, гадая, нашёл ли он ответ. Он не был уверен. Один, молился он себе и богу: « Я всё в твои руки вверяю». Затем он повернулся к Ульфу и Халльдору и судорожно вздохнул. «Боевого клича не будет», — сказал он. «Мы пойдём одни, только на этом корабле. Я один поднимусь на борт».

Почерневшие, растрескавшиеся от солнца губы Халльдора от удивления разжались. У Ульфа отвисла челюсть.

«Да. Я пригласил воронов присоединиться ко мне». Харальд пристально посмотрел на Ульфа и Халльдора. «Но люди почти взбунтовались. В этом жарком синем море они давно забыли тот день у белых вод Днепра. И всё же, если моя стратегия окажется успешной, я сохраню добрую половину своего войска и дам им в качестве предводителя истинного любимца Одина. Когда мы вернёмся в Константинополь, они будут преданы мне, как своему императору. А когда мы вернёмся в город, мне наверняка понадобятся не кто иной, как фанатики, для защиты тыла».

Ульф передал приказ по строю десяти полностью оснащенных галер; вскоре Харальд увидел на палубах оружие, мечи и копья, смущенно жестикулирующие. Он приказал своей команде убрать паруса и занять места на веслах. Когда его корабль быстро вышел из строя, оставшиеся команды затихли и притихли. Вскоре единственными звуками на всех девяти кораблях стали скрип снастей и хлопанье парусов, плеск волн о корпуса и невидимый шелест ветра. Человек собирался показать им, что он бог.

Харальд поймал брызги на носовой палубе, когда быстрая галера мчалась; капли обжигали его измученное солнцем лицо, словно песок. Здесь солнце поднимается так высоко, что большую часть дня не отбрасывает тени, подумал он, смутно размышляя о том, какой механизм, созданный Кристром, создал это явление, столь отличное от длинных теней северных земель. Он сосредоточил внимание на мачтовом лесу, пытаясь понять, выиграет ли он это пари или проиграет всё.

Это сбивало с толку: столько мачт – по три на корабле – столько парусов, и все они были сбиты в кучу. Затем строй начал обретать смысл, и он прошептал благодарность Одину. Всё было так, как он и ожидал: сарацинские суда были сгруппированы группами от трёх до дюжины кораблей, и они странно покачивались и рыскали; корпуса часто сталкивались друг с другом.

«Ты и вправду умён, как Один», — сказал Ульф, когда они с Халльдором подошли и стали наблюдать за любопытным продвижением сарацинского флота. «Надеюсь, тебе повезёт так же».

Халлдор взмахнул рукой, словно помазывая кренящиеся линии сарацинских кораблей. Его кольчуга блестела от пота, а зубы были белыми, как отбеленная кость, на фоне его измученного лица. «Флот-призрак, — сказал он, — должен был действовать подобно армии ложных костров. Когда их люди погибали от жажды, они бросали корабль за кораблем, буксируя погибшие суда цепочками, чтобы обмануть нас, утверждая, что их силы не пострадали».

«Это, должно быть, их флагман», – сказал Ульф, указывая на судно с глубоким корпусом, чем-то вроде дома на корме, тремя отдельными мачтами и, возможно, дюжиной пустых портов для вёсел по бокам. «Он возглавляет строй». Несмотря на растущий хаос в рядах призрачного флота, большинство кораблей были оснащены такелажем для движения по ветру, и флагман уверенно шёл впереди длинной, колышущейся на волнах колонны. Харальд внимательно наблюдал за головным кораблем. Один любил трюки. Он прищурился, ища решения, и когда они приблизились к флагману, его надежды рухнули в тошнотворном согласии с качкой палубы. Он и вправду вознёс одноглазому богу преждевременную молитву. Полный экипаж расположился на верхней палубе сарацинского флагмана, как и на полудюжине кораблей у его кормы. Стальные куртки блестели над белыми одеждами, сверкали наконечники копий, а изогнутые серебристые стальные мечи стояли безупречными рядами по стойке смирно.

«Мы изменим приказ?» — спросил Халлдор.

«Нет», — восторженно ответил Харальд, словно страдая от какого-то наркоза страха. «Один привёл меня сюда. Если Один сегодня намерен отдать меня на растерзание воронам, десять тысяч человек не смогут меня спасти». Может, дело в жаре? — подумал он, отстранённо размышляя о своей смертельной глупости. Или судьба так плотно окружила его, что наполнила воздух жаром своего огромного котла?

«Абордажные канаты!» — крикнул Ульф. Галера развернулась параллельно корпусу флагмана и приготовилась к быстрому абордажу. Ульф и Халльдор лихорадочно работали с абордажными канатами, слишком заворожённые божественной яростью Харальда, чтобы попытаться остановить его. Но почему он смеялся? Жара. Жара и страх свели его с ума; грань между безумием, спасающим человека, и тем, что обрекает его, была тоньше самой тонкой шёлковой нити. Один наконец покинул их героя, и они с радостью разделят его судьбу.

«Смотрите!» — крикнул Харальд. Он всё ещё смеялся. «Моим врагам придётся прогнать незваных гостей, прежде чем они смогут сражаться!» Халльдор и Ульф подняли головы, сначала озадаченные бормотанием Харальда, а затем недоверчиво взглянув на то, что увидели у перил сарацинского корабля. Ульф закашлялся, отвращение сдавило ему горло. Десятки чаек налетели на воинов-сарацинов; они уселись на неподвижные плечи и выклевывали глаза на безропотных головах. Призрачный флот также получил призрачную команду.

Харальд прыгнул на палубу сарацинского корабля. Вонь стояла ужасная; он и представить себе не мог такого разложения, но, с другой стороны, и солнца такого не видел. Спины сарацинов были пристегнуты ремнями к копьям и к перилам. Проходя по палубе, склизкой от вонючего помёта птиц-падальщиков, Харальд чувствовал, как духи мёртвых витают над непогребёнными телами; их жалобные вздохи жгучими миазмами обжигали ноздри. Он смотрел прямо перед собой, направляясь на корму, но не мог игнорировать отвратительное воркование и кудахтанье птиц – отвратительное пресыщение, превосходящее даже карканье голодных воронов. Он увидел дверь каюты на корме корабля; теперь ему хотелось лишь спрятаться от солнца и духов, высасывающих воздух вокруг него. Он задался вопросом о странной, частично облупившейся синей надписи, окаймлявшей розовое дерево. Дверь задрожала, когда корабль накренился, а затем внезапно распахнулась.

Скимитар с сухим скрежетом пронзил Эмму; звук был куда более пугающим, чем сам удар. Харальд взмахнул щитом и почувствовал себя так, будто раздавил грудь птицы. Он отступил назад и мечом ощутил сине-чёрную пелену внутри. Мимо него просвистело копьё, и он сломал его, как веточку. Он прижал щит к подбородку и попытался привыкнуть к темноте. Затем он увидел ореол света вокруг занавески и сорвал ткань мечом.

Сарацин сидел за большим столом из резного дерева, инкрустированным розетками из жемчуга и слоновой кости. У него была угольно-чёрная борода, он всё ещё был таким же сочно-пухлым, как жирная куропатка; голова его была покрыта чистой белой тканью. Рядом с ним стоял одинокий, похожий на призрака стражник в грязной, запятнанной рубашке, с изогнутым кинжалом, покачивающимся в его иссохшей руке. Сарацин оттолкнул стражника и тут же открыл чёрный лакированный ящик, поставленный перед ним на стол. Свет из порталов осветил небольшой плоский золотой слиток, затем другой, затем ещё один, пока сарацин не выложил на стол двадцать слитков. Харальд протянул меч и пронзил трахею стражника. Он поднял другую руку и четыре раза взмахнул пальцами, показывая «пять». Затем он отрицательно покачал головой и начал снова, снова и снова высвечивать «пять», пока не показалось, что он сделал это уже сотню раз. Закончив, он сделал небольшой надрез на мясистом горле сарацина.

Сарацин пожал плечами, поднял толстые, как сосиски, пальцы, почти обездвиженные кольцами, инкрустированными драгоценными камнями, и жестом указал Харальду на решётчатый люк в середине палубы. Он открыл его и забрался в трюм под натиском меча Харальда.

Свет из иллюминаторов рассекал трюм раскаленными белыми лезвиями, мерцавшими при лёгком покачивании корабля. Сарацин очень медленно откинул потёртый парус, открыв семь больших деревянных сундуков, обитых блестящей латунной фурнитурой. Сарацин подтянул свой развевающийся хлопковый плащ, пожал плечами, глядя на Харальда, и принял нелепую позу, ощупывая свои внутренности. Он поморщился, вытаскивая ключ.

Сарацин отпер все сундуки, прежде чем открыть хотя бы один из них. Когда он начал поднимать крышки, он сделал это так быстро и эффектно, что Харальд ожидал подвоха – сарацинских воинов, выскочивших из своего последнего убежища. Но в пронзительном свете мерцал не лёд битвы, а римское золото. Сверкающих солидов и золотых слитков хватило бы, чтобы купить всю Европу. На мгновение Харальд увидел последние мгновения Олафа в Стиклестаде, услышал предсмертные слова с небесно-голубых уст ярла Рёгнвальда и увидел, как ледяные мечи возмездия окровавили северный горизонт. И затем, в ослепительном прозрении, всё, что он мог видеть, – это Город Императрицы, сияющий в своей золотистой мантии, принимающий его в свои благоухающие объятия.

Мария попросила своего охранника остановить карету; тормоза взвизгнули, и закрытое купе слегка накренилось назад. Она скользнула по мягкой атласной обивке и отодвинула в сторону абажур из розовой парчи. Сквозь толпу, выстроившуюся в очередь, она увидела новостные бюллетени, вывешенные у больших бронзовых ворот Императорского дворца.

«Что случилось, Мария?» — спросила Анна Далассена, дочь великого придворного, своим звонким голосом.