Гетайрарх шел прямо к Харальду, его шаг был грациозен, тяжелый, украшенный драгоценными камнями меч и ножны покоились на его парчовом бедре.

«У госпожи есть для вас послание», — любезно, с лёгкой мужской непристойностью, произнёс гетайрарх. Харальду показалось, что сердце вот-вот выскочит из груди.

Гетерарх хлопнул Харальда по плечу и сказал: «Следуй за мной, я отдам тебе это подальше от посторонних ушей». Он отвёл Харальда в небольшую комнату писца, где на простом деревянном столе лежали ящики для документов и несколько пергаментов; комнату освещала единственная железная масляная лампа в форме барана. Гетерарх повернулся к Харальду, его лицо мерцало в свете.

«Она говорит, что надеется, что твои светлые волосы не станут причиной твоей гибели, прежде чем она снова их увидит».

Харальд был в замешательстве. Предупреждала ли она его или просто дразнила? И это был предел её послания? К чему такая скрытность? У него по коже побежали мурашки.

Гетайрарх, казалось, почувствовал беспокойство Харальда. «Что ж, — любезно сказал он, — я тоже хотел дать тебе совет». Он улыбнулся и подошёл ближе. Его глаза были слегка подведены чёрной краской. Инстинкты Харальда боролись; он отчаянно нуждался в этом союзе, но ему становилось всё более не по себе.

Гетерарх приблизился на полшага, всё ещё улыбаясь. «Ты ведь не знаешь, чем занимается Гетерарх?» — Его голос звучал странно певуче. Он протянул руку и слегка коснулся кончиков шёлковых светлых волос Харальда.

Харальд съёжился, охваченный отвращением. Кристр, чёрт возьми! Кривой! Извращенец! Любитель мальчиков!

«Ты всё ещё не знаешь, кто я», — сказал гетайрарх, всё ещё улыбаясь, но в его певучем голосе прозвучали какие-то странные металлические нотки, от которых у Харальда волосы на затылке встали дыбом. Нет… нет!

Всё произошло в одно мгновение. Красивые, чуть женственные черты лица потемнели, словно над ними пронеслась грозовая туча, и в одно мгновение у гетайрарха появилось лицо зверя: ноздри кровожадно раздувались, пасть почернела и оскалилась, глаза, пронизанные прожилками, выпяченные от ярости. Ярость Одина. Харальд уже чувствовал холодную сталь у горла. Гетайрарх швырнул его на стол, словно маленького ребёнка.

Голос ревел и выл, словно последний дракон. «Гетерарх, — выплюнул демон в ужасающих, лающих судорогах, — командует Императорской Гвардией!» Слоги, каждый из которых был отдельным взрывом ярости, за которым следовал громовой вздох, сотрясли Харальда, словно удары топора. « Я! Ам! Мар! Гунн! Ро! Дар! Сын!»

Меч скользнул по шее Харальда, и он тут же почувствовал щекочущий ручей крови. Он ничего не мог поделать; словно ящик, нагруженный наковальнями, перекатился ему на грудь. Один!

Зверь бежал от лица Мара Хунродарсона. Харальд теперь просто смотрел на самое ужасное, пугающее человеческое лицо, какое только мог себе представить. Великая сила слегка ослабла, но меч всё ещё держал его на горле.

«Просто знай, что Ярость — не оружие против меня», — сказал Мар, его голос всё ещё был металлическим, а зубы стиснуты. Молниеносным движением он засунул окровавленный меч обратно в ножны. Большая часть тёмно-багрового оттенка Ярости отступила от его лица. Он поднял Харальда за окровавленный воротник.

У Харальда закружилась голова, и он покорно сел на край стола. Он был новичком при дворе, получившим суровую взбучку от правящего диктатора. И это всё, чем он был: не сыном богов, не королём королей, даже не вождём пятисот варягов.

«Надеюсь, это докажет тебе, что я не тот, кто желает твоей смерти», — сказал Мар голосом, пусть и не слишком приветливым. «Это я позаботился о том, чтобы никто не вмешивался в расследование смерти Хакона. Я добивался лишь справедливого решения, и я помог тебе его добиться».

Мар уверенно повернулся спиной к Харальду. «Хакон был шутом. У меня были все основания поощрять его возвышение при дворе. Но он стал обузой, даже оскорбил императорское достоинство. И я был потрясён, когда узнал, что он собирается пожертвовать пятьюстами достойными людьми в очередной своей глупой афере. Если бы ты его не убил, это сделал бы я».

Мар повернулся и крепко положил обе руки на плечи Харальда. В этом жесте не было ничего даже отдалённо намекающего.

«Да, твоя жизнь в опасности, но не от моей руки. Вряд ли в моих интересах убивать тебя», — Мар натянуто усмехнулся. «Ты мне нужен».

Мар запрокинул голову. Улыбка расплылась по всему его мрачному лицу, прежде чем он опустил взгляд и снова устремил ледяной взгляд на Харальда. «Да, Харальд Сигурдарсон, принц Норвегии. Ты мне нужен».

Здание раньше было римской гостиницей и стояло среди обветшалых, многовековых кирпичных домов. Улица перед домом была вымощена каменными бордюрами, но древние плиты мостовой были скрыты под толстым слоем ила и мусора. Матрос в рваной бумазейной тунике сидел, прислонившись к грязному мраморному фасаду здания, опустив голову между колен. Перед ним расхаживала проститутка с лицом, раскрашенным так же броско, как у деревянной куклы; на вид ей было не меньше пятидесяти лет. Изнутри доносилась музыка какого-то струнного инструмента.

Александрос и Георгиос набрались храбрости у Аргируса, чтобы смело отбросить грязную простыню, служившую входной дверью; Мария последовала за ними. Там был всего один большой стол, и никто за ним не занимался сексом; полдюжины венецианцев завыли, собравшись вокруг неистово внимательного молодого человека, быстро и ловко колотившего огромным лезвием ножа между растопыренными пальцами. Меньше интереса к игре проявляли четыре-пять проституток и еще дюжина матросов, толпившихся у ряда мраморных бассейнов, в которых в лучшие времена раздавали еду посетителям заведения. Нынешние завсегдатаи едва обращали внимание на вновь прибывших; они сдержанно жестикулировали, украдкой поглядывая друг на друга. Один мужчина неуверенно перебирал струны лютни.

Мария наблюдала, как матрос засунул руку под грубую льняную тунику одной из проституток и погладил обвисшую грудь. «Я так разочарована», — сказала Мария. «Возможно, мы попали в день памяти одного из их святых».

«Мы видели достаточно», — слегка невнятно произнес Джорджиос. В этот момент простыня, закрывавшая дверь, откинулась, и по меньшей мере два десятка человек и всякой всячины ворвались в арочный проём с такой судорожной скоростью, что казалось, будто маленькая гостиница каким-то образом проглотила их одним махом: матросы в грубых туниках; более состоятельные торговцы в относительно дешёвых экспортных шёлках; несколько молодых, не лишенных привлекательности проституток; несколько музыкантов с лютнями и дудками; лающие собаки, визжащие обезьяны и маленькая пятнистая пантера на поводке. Музыка зазвучала в бешеном круговом ритме, и почти сразу же на столе закружилась женщина; после очень короткого представления один из венецианцев в шёлковых одеждах повалил её на пол и начал снимать с неё одежду.

Глаза Марии загорелись. Несколько вновь прибывших торговцев заметили её, с любопытством перекричались, а затем жестом пригласили потанцевать. Александрос взял её за руку и потянул к двери, но она отстранилась. Она развернула длинный, похожий на шарф, украшенный драгоценными камнями паллий, покрывавший её прозрачную тунику спереди и сзади, и бросила его Джорджиосу. Она вскочила на стол.

Венецианцы слегка отступили, ошеломлённые этим видением, едва различимым в почти прозрачном белом шёлке. Мария начала медленно танцевать, с изящной, словно профессионал, ловкостью. Туника стесняла движения ног, поэтому она натянула её высоко на бёдра и завязала узлом. Когда она вращалась быстрее, укороченная одежда взметнулась ещё выше, а чёрный треугольник её лобка дразнил публику. Двое торговцев начали приближаться к столу. Александрос откинул плащ в сторону и медленно выхватил короткий меч. Рука протянулась, и Мария пнула её. Десяток рук схватили её.

Александрос и Джорджиос яростно рубили венецианцев мечами. Мария каким-то образом высвободилась и запрыгнула со стола на спину Джорджио. Им удалось отступить за жужжащий клинок Александроса, но лишь потому, что в схватке паллий Марии, усыпанный драгоценными камнями, выпал из рук, и большинство венецианцев посчитали его столь же ценной, но гораздо менее ожесточенной добычей. Трое из них лежали на полу, истекая кровью, а остальные разорвали одеяние в клочья и кинулись собирать безделушки.

Александрос и Георгиос – с Марией на спине – мчались вверх по холму, к ещё мерцающему хребту города. Проехав полдюжины кварталов, они остановились и убедились, что за ними никто не идёт. Георгиос завернул Марию в свой плащ; её туника была изорвана в клочья. Её лицо ничего не выражало, но глаза были поразительными, их оттенок был виден даже в темноте. «Чуть выше по холму есть прекрасный парк», – сказала она. Словно ничего не произошло в гостинице.

Парк представлял собой небольшое, ухоженное убежище среди скопления таунхаусов, принадлежавших высшему среднему классу; кольцо кипарисов защищало небольшой бассейн и прилегающий мраморный павильон. Мария расстелила плащ Джорджио на аккуратно подстриженном газоне. «Алекс, — сказала она, — иди на угол и следи за курсорами». Курсоры — это городская полиция, которая бдительно следит за повседневными делами. Алекс вопросительно посмотрел то на друга, то на возлюбленную, затем пожал плечами и ушёл.

Мария лихорадочно сняла с Джорджио одежду. Какое-то мгновение она благоговейно ласкала его болезненно возбужденный член. Когда он вошёл в неё, она задохнулась, словно от удара ножом, и её ногти сочились кровью из его спины. Они яростно катились по траве, и её момент настал быстро. Она вскрикнула коротким, резким голосом, а затем отчаянно вцепилась в Джорджио. «Святая Мать, как я люблю тебя», — выдохнула она. Она замолчала, лизнула его шею и подумала про себя: « Я действительно люблю Джорджио». Но почему я только что почувствовала этого тавро-скифа глубоко внутри себя, словно нож в утробе?

II

Они – отбросы Империи, отметил про себя всадник, – отбросы вонючих сточных вод, в которых они проводят дни, скрываясь от солнца и полиции. Армянские крестьяне, дворняги-селюкидики, изуродованные преступники – все эти изгои, прибывшие в Город Императриц, чтобы существовать в качестве человеческих тараканов, двуногих насекомых, которые по ночам выбегают из тёмных переулков, чтобы резать кошельки и перерезать горло. Всадник насчитал пятерых этих ночных хищников; они возвели заграждение из мусора поперёк узкой, неосвещённой боковой улочки – ловушку для любого горожанина, достаточно глупого, чтобы приблизиться к гнилым артериям одного из крупнейших трущоб Константинополя. Но всадник, который был по-своему обитателем ночи и не слишком благопристойных уголков города, увидел их ещё до того, как они различили его гигантский силуэт на фоне далёких фонарей Магнанского арсенала. Он не пытался изменить свой курс.

Копыта цокали по старинным камням мостовой, затем затихли, замедлив шаг по илу и мусору, которые начали засыпать этот забытый, вонючий переулок. Пятеро ждали, прислушиваясь к топоту копыт эскорта, и убедились, что их жертва одна. Но, различив фигуру в чёрном и огромную голову, они отложили атаку, гадая, не тот ли это человек, что ехал ночью. Они шёпотом выразили своё смятение, и всадник, научившийся различать шепотки признаний в зале, полном хихикающих сановников, улыбнулся и прислушался.

«Это демон-монах. Клянусь на волоске из мошонки святого».

«Нет. Мы увидим достаточно демонов, когда нас призовут в Ад».

«Если он поймает тебя первым, тебе придётся бояться не Христа-Царя и не учеников Дьявола. Он — нечестивый чёрный вихрь, посланный колдуном, и в мгновение ока он уже где-то в этом проклятом городе».

«Послушай, братец, пока у тебя ещё есть уши. Давай уберёмся отсюда и навалимся на какую-нибудь пьяную шлюху, чтобы отблагодарить демонов, которые спасли наши яйца от Джоанны».

Прежде чем пятеро успели скрыться в тенях, всадник ворвался в их гущу. Головорезы в ужасе и восторге подняли головы, а затем отпрянули от чудовищной скалящейся головы, словно от зажжённого факела, направленного им в лицо. « Запомните меня хорошенько», – подумал всадник, когда пятеро, спотыкаясь, ринулись в тёмные расщелины между возвышающимися лачугами. « Распространите это слово, словно яд, по вашим зловонным норам, пусть каждая жалкая, проклятая душа в этих тлетворных складах человеческих отбросов узнает, кто я». Я больше, чем власть, это слишком узнаваемое лицо власти в униформе, которое загоняет вас в ваши вонючие логова днём и даёт вам короткий поводок ночью. Я нечто более грозное, этот высший сплав власти, сваренный с непреклонной решимостью владеть ею без колебаний и жалости. Я – страх.

Всадник, которого действительно звали Иоаннис, вернулся по своему маршруту; он пришпорил коня, поднявшись по хорошей каменной дороге к холму, увенчанному большим городским домом с простым фасадом. Он обогнул здание сзади, затем свернул с улицы в аркаду с колоннадой, увитую виноградной лозой. Мальчик в короткой шелковой тунике узнал его и распахнул калитку, ведущую в большой внутренний двор. Передавая поводья другому конюху, Иоаннис оглядел очертания изысканно подстриженных кустов во дворе: кабан; невероятный лев, присевший на корточки. Он пересёк длинную внутреннюю аркаду к большим латунным двустворчатым дверям, где его встретили два закованных в броню алемманца с щетиной на лицах, ростом даже выше самого чёрного мундира, и быстро провёл внутрь.

«Орфанотрофус», – произнёс хозяин, используя официальный титул Иоанна в Имперской администрации Римской империи. Канделябры не горели, и один ряд свечей в подсвечниках на стенах отбрасывал мерцающий, иллюзорный свет на мозаику над ними; кое-где, словно звёздочки, мерцали золотые мозаики.

«Логофет Дрома», – ответил Иоаннис. Это был официальный титул человека, ответственного за сбор разведывательной информации, как внешней, так и внутренней, в Римской империи. Иоаннис демонстративно проигнорировал почетное звание логофета – магистра, высшее для любого административного чиновника в римском правительстве, хотя такое обращение не пренебрег бы ни один другой придворный, надеявшийся сохранить свою мужественность. Монах с запавшими глазами и суровым взглядом не нуждался в сложном аппарате придворных церемоний, как и мало задумывался о своем собственном бессмысленном титуле: Орфанотроф, или Попечитель сирот, глава обширной сети благотворительных больниц и приютов империи, а теперь, кстати, и единоличный распорядитель сотнями тысяч солидов благотворительных «пожертвований» – обычно вымогаемых под угрозой – за которые он ни перед кем не отчитывался и которые редко исправляли какие-либо социальные недуги империи. Титулы могли быть в ходу у хлюпиков при дворе. Но сегодня вечером простому монаху пришлось заняться настоящими делами Империи.