Никифор Аргир вышел вперёд и положил руку на плечо Харальда. Он обратился ко всем, и они вежливо рассмеялись, когда он вывел Харальда из круга гостей. «Мой господин сказал им, — перевёл Сурок-Человек, — что они могут осмотреть светловолосого орудие нашей погибели во время ужина, но сейчас мы должны обсудить уничтожение врагов Никифора Аргира».

Человек-сурок и Харальд сидели за большим столом из слоновой кости; Никифор Аргирус стоял перед стеной, покрытой поистине необыкновенной мозаикой. Это была карта мира, которую Харальд до этого лишь смутно представлял себе. Хотя названия были греческими, ему казалось, что он может кое-что понять о местах. Позолоченный орёл определённо отмечал Город Императрицы; там была тонкая голубая прорезь Босфора, овал Русского моря, Русь, Эстляндия, Швеция, Норвегия, Англия, даже Исландия. Но где же Гренландия и, далеко на западе, Маркланд и Винланд? Очевидно, эти грики не всезнайки, предположил он. И всё же, вид огромных просторов Блаланда и Серкланда, которые они нанесли на карту, пугал; особенно поражали размеры Серкланда, который простирался так далеко на восток, что, казалось, охватывал половину земного шара. Золотой перстень Никифора Аргира ударился о мозаику чуть ниже очертаний сапога, похожего на Лангобардланд. Он рявкнул одно слово; Сурок-Человек быстро перевёл.

«Пираты!»

Никифор Аргир произнес еще несколько слов, как будто он был сердит на Харальда.

«Сарацины, да, э-э, Африка, то есть, Блаланд... э-э, люди Моме, еретики», — неуверенно пробормотал Сурок-Человек.

Харальд кивнул. Сарацинские пираты, бороздившие воды Блаланда. Он слышал о них с детства. Говорили, что они свирепы и коварны, а их корабли быстры, как нарвалы. Но, конечно же, гриксы с их огнедышащими дромонами не боялись никаких пиратов.

Никифор Аргир произнёс длинную речь, больше похожую на перечисление дат, имён и чисел. Всё это было бессмысленно.

«Он перечисляет грузы, потерянные сарацинами только за последний год. Он говорит, что ему одному пришлось продать три хороших имения в феме Букелларион, а также свой монастырь близ Хрисополиса, чтобы только покрыть убытки».

«Монастырь?» — спросил Харальд.

Человек-Сурок недоверчиво посмотрел на него. «Община монахов». Он закатил глаза, увидев, что Харальд всё ещё ничего не понимает. «Чёрные рясы», — сказал он, словно обращаясь к медлительному ребёнку. «Люди, посвятившие свою жизнь Христу».

Неужели странностям этих гриков нет конца? — подумал Харальд. — Значит, эти чёрные мантии — колдуны Кристра. И богачи могут покупать и продавать их, словно караваны печенегских рабов!

Никифор Аргир нетерпеливо постучал по мозаичной карте.

«Он предлагает вам десять быстроходных кораблей со снастями и провизией, гарантированный один солид на человека и тридцать процентов от любой добычи свыше двадцати золотых солидов на человека».

«Сколько стоит солид?» — холодно спросил Харальд. Он был полон решимости действовать жёстко, как не раз видел в этом на своём брате Олафе.

Никифор Аргир отпер небольшой шкафчик, вмонтированный в стену рядом с картой. Он достал из него раздутый замшевый мешок, с грохотом бросил его на стол, вытащил небольшую чеканную золотую монету, поднял палец и сказал: «Solidus».

Харальд задумался. Двадцать солидов – это солидная сумма, хотя и лишь малая часть платы за вступительный взнос в Имперскую гвардию. Но если застать пиратов врасплох, когда они нагружены добычей – это, в любом случае, необходимо для победы – да, они вполне могли превзойти эти суммы.

«Ваши корабли, — спросил Харальд. — Опиши их конструкцию, количество скамей, вооружение и состояние».

Никифор Аргир выпалил характеристики. Корабли представляли собой лёгкие галеры того типа, которые первоначально встретили флот русов на Босфоре: тридцать скамей, размером примерно с скандинавского дракона. У них были тяжёлые стреломёты, но, конечно же, Харальд должен был понимать, что только императорским судам разрешалось нести «жидкий огонь».

«Десять солидов на человека гарантированы», — резко ответил Харальд. «Пятьдесят процентов от всей добычи, и точка».

Никифор Аргир нахмурился, глядя на Человека-сурка, и рявкнул что-то по-гречески, что не было переведено, но общий смысл был ясен: «Я думал, ты сказал мне, что этот мальчишка — деревенщина, который обменяет дюжину золотых браслетов на железный котел». Затем он обратился к Харальду.

«Он думает, что вы не понимаете своего положения», — перевёл Человек-Сурок с еле слышной угрозой в голосе. «Вы вошли в город под его конвоем, заверив власти, что работаете на него. И у вас здесь есть враги, возможно, даже в этом доме, от которых вас может защитить только Никифор Аргир. Его условия справедливы. И всё же о его щедрости ходят легенды. Он предложит вам по три солида на человека и сорок процентов сверх пятнадцати солидов. Он и так слишком рискует. А что, если эти пираты добавят вас к своей добыче? Он потерял десять хороших кораблей».

У Харальда скрутило живот от этого откровенного упоминания врагов. И в этом доме? Неужели гетайрарх на самом деле был Маром? Нет, норманны не улыбались своим смертельным врагам. Затем ему пришло в голову, что в природе гриксов – скрывать насущную проблему за мнимой тревогой. Да, сказал он себе, ты нанёс этому Никифору Аргиру хороший удар. Продолжай в том же духе.

«А мои люди рискуют жизнями», — произнёс Харальд с резкостью в голосе. «Какой толк от ваших десяти кораблей, стоящих в гавани? Неужели Никифор Аргир думает, что завтра по Днепру спустятся ещё пятьсот варягов? Если ему не нравятся мои условия, пусть найдёт погонщиков верблюдов, которые поведут его корабли. Мы, норманны, знаем цену нашим навыкам».

Никифор Аргир резко хлопнул в ладоши. Двери в маленькую комнату тут же распахнулись, и в комнату ввалились двое коренастых, смуглых мужчин в стальных куртках. Они направили стальные наконечники своих копий на Харальда. Он прыгнул вперёд, схватил по древку и рванул копья назад с такой силой, что стражники отлетели к стене. Он ударил одного стражника коленом в живот, отчего тот согнулся пополам, а затем мощно ударил другого по уху. Он схватил одно из копий и повернулся к Никифору Аргиру.

«Вы только что увеличили нашу плату на десять солидов с человека и двадцать процентов», — прорычал Харальд. Испуганный Сурок-Человек покорно повторил цифры.

В глазах Никифора Аргира отражалось скорее удивление, чем ужас; он явно видел смерть и раньше. Через мгновение угольные зрачки засияли, и он лукаво усмехнулся, прежде чем начать отвечать.

«Он просит вас убрать оружие. Он говорит, что человек с вашими особыми навыками, безусловно, стоит дополнительной платы, хотя это, вероятно, будет стоить ему прибыли и даже больше. Он делает это ради служения Империи».

Конечно, подумал Харальд. Он, вероятно, уже выжал всю стоимость экспедиции, а также хорошую прибыль, из других купцов, плавающих в этих водах.

«Он говорит, что теперь, когда наши дела закончены, он хочет, чтобы ты хорошо поел. Там тебе понадобятся силы». Никифор Аргирус поднялся, обнял Харальда и начал выводить его из комнаты. Сурок-Человек последовал за ним, быстро переводя. «Да, риск велик, но я всецело рассчитываю на успех предприятия. В конце концов, вы, варяги, выросли, сражаясь на море. Что ж, я, возможно, даже получу некоторую прибыль в конце концов. Почему бы и нет? Конечно, ты станешь богатым человеком. А когда вернёшься, мы поговорим о том, как сделать тебя ещё богаче, и под этим я не имею в виду гоняться за сарацинами по всей Италии. Там ещё есть несколько превосходных земель, которые можно захватить, особенно во Фракии и Фессалонике, где болгары никогда их не тронут; они недооценены просто потому, что у динатов есть предубеждение против ступающих на запад от сухопутной стены. Конечно, если вы действительно хотите обесценить даже какое-нибудь восточное поместье, отправьте туда сына магистра управлять им. Да, друг мой, если вы занимаетесь землей, то вам стоит обратиться ко мне. Недостаточно знать, что покупать, важно «когда» – вот что отличает прибыль от нищеты. Я всегда покупаю после набега и продаю, когда все говорят, что на границе никогда не было так спокойно…

Гости Никифора Аргира обедали на серебряных тарелках с рельефными изображениями легендарных героев и пили вино из резных агатовых кубков, окаймленных серебром и жемчугом. Для Харальда это было мучительным испытанием: он не знал, какие блюда следует есть руками – например, крошечные ягоды, икру и другие необычные лакомства, подаваемые перед едой, – а какие следует разгрызать маленькими серебряными половниками с зубцами, которыми снабжали каждого гостя. И даже когда Харальд подсказывал себе, наблюдая за другими гостями, усилия, прилагаемые для управления хрупкими приборами, сводили его с ума.

Когда Харальд не был занят соблюдением протокола застолья, он украдкой разглядывал Марию. Один только её нос представлял собой завораживающее произведение искусства: узкий, с эротичным, лёгким раздуванием ноздрей, довольно длинный, с едва заметным изгибом вдоль переносицы и затем поднимающийся к острому, точёному кончику. Она была богиней, для которой Элисеветт и Серах были всего лишь служанками, и всё же она сидела между своими схолами, словно их шлюха, касаясь их рук и уткнувшись носом в плечи.

Наконец Мария заметила, как Харальд пристально смотрит на неё. Движимый силой, которая, казалось, подхватила его, словно огромный прибой, он не отводил взгляда от её пылающих кобальтово-синих глаз. Она не шевельнулась, не сделала ни единого жеста, и всё же её неумолимый взгляд увлекал его в ледяное пламя. Харальд почувствовал ту же судорожную дрожь, что и при прикосновении к Серах, но это ощущение проникло в его душу. Голос в его голове говорил так отчётливо, что он подумал, не услышали ли его остальные. Испугавшись окончательно, он на мгновение закрыл глаза, и перед ним промелькнуло фантастическое видение, составленное из образов, настолько мимолётных, что он не мог их различить. Он почувствовал, как что-то ощутимо ударило его по шее, и у него перехватило дыхание. Его глаза распахнулись, рука дернулась к шее, и он с удивлением обнаружил там пустоту. Мария всё ещё смотрела на него. Её губы смягчились в едва заметном намёке на удовлетворение, словно она признала видение, к которому его привели её силы. Голос заговорил снова, на этот раз нежно, как шелковистое прикосновение женщины.

Крики разорвали пугающе непреодолимую связь.

Разочарованный и одновременно с облегчением, Харальд обернулся к суматохе у входа в трапезную. Гигантская фигура в чёрном одеянии и высокой чёрной шляпе – «монах», напомнил себе Харальд – качнулась вперёд, словно вот-вот упадёт, но тут же хлопнула своими долговязыми, странной формы руками по обезумевшим евнухам в шёлковых одеждах, которые пытались его поддержать. Человек в чёрном одеянии сделал несколько неуверенных шагов к столу, а затем, почти непрерывно покачивая плечами, окинул гостей злобным взглядом.

Как и другие монахи, которых видел Харальд, этот человек, по-видимому, совсем недавно подстриг бороду и волосы; кожа у него была гладкая, как у женщины. Но черты лица были огромными, искажёнными, почти чудовищными: нос, похожий на огромный, раздутый орлиный клюв; верхняя губа тонкая, как выгравированная линия; нижняя губа толстая, почти лиловая; и гротескно тяжёлая, звериная челюсть. Его спутанные тёмные брови словно сливались с маленькими тёмными зрачками, а глаза вращались с безумной, пронзительной яростью. Через мгновение Харальд понял, что этот зловещий монах-монах не был свежевыбрит. Он был евнухом.

Резкий голос монаха грохотал над столом, и невнятная речь лишь усиливала и без того угрожающую атмосферу его речи. Смуглый, роскошно одетый мужчина, сидевший напротив Харальда, склонил голову к размалеванной щеке своей дамы и пробормотал что-то по поводу речи монаха. Харальд пытался вспомнить какие-нибудь знакомые слова или имена и с удивлением услышал «Иоанн». Тот самый Иоанн, чьё имя он так часто слышал?

Монах тоже услышал своё имя, и его и без того разгневанное лицо потемнело от ярости. Его взрывной ответ был исключительно словесным, но громкие фразы, казалось, наносили смуглому человеку физический удар: голова того откинулась назад, а смуглое лицо покрылось пеплом. Он поднялся, дрожа всем телом, поклонился Никифору Аргиру и поспешно вывел из комнаты свою явно перепуганную жену.

Монах вернулся к своему нерешительному бдению. Кто-то опрокинул кубок вина, и несколько гостей нервно захихикали. Мария вздернула свой изящный носик и промокнула губы льняной салфеткой. Она очень медленно заговорила с монахом, отчётливо называя его по имени Иоанн, и в её мелодичном голосе безошибочно угадывались нотки раздражённого сарказма.

Йоханнес ответил чётко и серьёзно, словно его внезапно освободили цапли из пивных. Его язык, похожий на толстую рептильную подушечку, скользил по нижним зубам, когда он говорил.

Мария подхватила его слова быстрым, яростным ответом. Когда казалось, что богиня и монах так и останутся в этом обмене суровыми взглядами и словами, Никифор Аргир встал, что-то сказал гостям и хлопнул в ладоши. В яркой вспышке ярких красок и ослепительной плоти несколько акробатов в цветастых куртках и коротких набедренных повязках перевернулись через стол. Гости засмеялись и захлопали. Потеряв аудиенцию, Иоаннис гордо вышел из комнаты. Харальд с большим любопытством заметил, что монах двигался гораздо увереннее, чем когда вошел. Неужели он просто притворялся пьяным? И почему? И кто он такой? Главный чародей Кристра?

Акробаты вбежали в главный зал, и гости встали и последовали за ними. Танцоры и другие акробаты на ходулях резвились под ритмичные звуки цимбал, волынок и струнных инструментов. Евнухи принесли новые кубки вина, но многие гости уже прощались с Никифором Аргиром. Свита Марии, состоящая из красивых молодых женщин, вернулась к ней, а два офицера схол и гетирарх пристегивали мечи.

Мария обернулась, и её ослепительно-голубые глаза устремились в сторону Харальда. Сердце его забилось при мысли, что она, возможно, думает о нём, как он о ней. Она протянула руку к гетайрарху, снова положив эту раздражающую, знакомую руку ему на плечо, и заговорила с ним какое-то мгновение. Затем она повернулась, обернувшись среди своей свиты прекрасных юных дам, и исчезла, словно в мучительно прекрасном сне.