«Мне сказали, Аргир привёз к нам знаменитого отшельника из Каппадокии. Говорят, он последний раз покидал свою пещеру, когда Болгаробойца был мальчиком. Я ни на секунду в это не верю. Но он принесёт нам удачу. Кроме того, Аргир собирается показать нам тавро-скифа, убившего Манглавита. Мне сказали, что это наша последняя возможность увидеть его». Александрос, казалось, был очень воодушевлён упоминанием об этом зрелище; даже Георгиос с интересом склонил голову. «Я беру всех своих маленьких фрейлин, чтобы они могли его увидеть, и гетерарх согласился приехать и перевести для меня, хотя, думаю, у Аргира тоже есть мужчина». Александрос, похоже, был недоволен присутствием гетерарха; он слышал, что Мария когда-то водила с ним компанию. «Тогда, когда мы уйдём от Аргира, я смогу отправить своих фрейлин домой с гетерархом». Хмурое выражение лица Александроса исчезло. «И мы втроем можем посетить ту гостиницу в Венецианском квартале».

Александрос и Джорджиос переглянулись с нескрываемой тревогой. Венецианский квартал, где проживало значительное количество торговцев из Венеции, был почти так же известен своим беззаконием, как и обширные трущобы Студиона, хотя и был гораздо меньше. Венецианские моряки считались настоящими дикарями, а единственными женщинами, которые когда-либо появлялись в их окрестностях, были самые изможденные и измученные болезнями шлюхи, которые не могли найти себе другого места. Мария несколько раз выражала почти болезненный интерес к трактиру в Венецианском квартале, где, как говорили, эти женщины обслуживали клиентов прямо на столешницах.

«Я не думаю, что вы будете там в безопасности», — сказал Георгиос, и глаза его были печальными и испуганными.

Мария слегка раздвинула колени и провела пальцами по внутренней поверхности бёдер, чуть ниже вульвы; жест был механическим и рассеянным, словно животное, чистящееся, но при этом захватывающе эротичным. Она посмотрела на Джорджио. «Если ты не считаешь, что сможешь меня защитить, тогда не уходи».

Чёрные воды окутывали сверкающую галактику Константинополя ночью. Харальд теперь знал источник множества огней: позади него – вспышки вдоль великой стены; по обе стороны, отступая от хребта города, – всё ещё шумные причалы и фабрики; а прямо впереди, словно с мачты корабля, – огни Императорского дворца. Он словно стоял в самом центре этого чудесного созвездия, а вокруг него Город Императрицы сиял и мерцал великолепием своей ночной жизни. И сегодня вечером, облачённый в шёлк и благоухающий миррой, Харальд чувствовал себя её частью. Страхи, казалось, лишь разжигали в его груди страсть к этой новой женщине, подпитывая странное чувство, что, каким бы опасным ни было это соблазнение, он не хотел его останавливать.

«У Никифора Аргира есть дворец больше этого на азиатском берегу Босфора, да, действительно», — вмешался Сурок в раздумья Харальда. «Ещё больше его дворец близ Анкиры. Да, да, Никифор Аргир владеет третью фемы Букелларион. Но он покинул свои македонские владения после смерти Василия Болгаробойцы. Не думал, что этот новый участок сможет сдержать болгар — нет, конечно, не думал. И всё же ему больше нравится его городской дворец. Он ненавидит провинциальную жизнь, а эта терраса — его любимое место».

«Эти новенькие», видимо, не так сильны и компетентны, как старый Болгаробойца, подумал Харальд. Несмотря на опьяняющую роскошь вечера, он старался записать любую крупицу информации, которая могла бы оказаться полезной.

Харальд оглядел террасу на четвёртом этаже дворца Никифора Аргира. Он вполне мог себе представить, что человек, обладатель такого сокровища, не будет тосковать по другому месту. Эдем на крыше был усажен невысокими цветущими деревьями, аккуратно подстриженными кустарниками и клумбами с цветами; неглубокие бассейны с бьющими фонтанами были окружены поросшими мхом лужайками. В саду стояли изящные мраморные павильоны, освещённые мягким светом масляных ламп в стеклянных колпаках, а мраморные дорожки извивались от павильона к павильону.

«Что ж, вернёмся в главный зал, Харальд Нордбрикт. Никифор Аргирус предпочитает завершать свои дела перед обедом, это действительно так». Они спустились по винтовой мраморной лестнице и оказались в миниатюрном дворцовом зале, гораздо меньшем, чем императорский, но ещё более роскошном. Он был вымощен бледно-зелёным мрамором, инкрустированным завитками из чистого золота и серебра, и освещён канделябрами, похожими на серебряные сосны с множеством стеклянных конусов, наполненных светом.

Собравшаяся толпа была столь же нарядной. Мужчины и женщины носили изысканные, расшитые золотом шёлковые туники с высокими воротниками и длинными, расшитыми золотом подолом и рукавами; на многих молодых женщинах ткань казалась всего лишь слоем переливающейся краски. Хотя практически каждый гость был одет так же роскошно, как русский князь или княгиня, ни один из них не был оказан с тем уважением, которое оказывали жалкому нищему, буквально одетому в лохмотья. Его седые волосы и борода были грубо острижены; его сморщенная, призрачно-бледная кожа была усеяна корками язв; и его зловоние ощущалось за дюжину локтей. И всё же самые тучные, увешанные драгоценностями князья и их дамы толпились вокруг зловонного негодяя, целуя его корявые руки или грязную грудь и протягивая ему золотые монеты, хотя старый нищий просто бросал подношения на пол.

Харальд, очевидно, был второстепенной достопримечательностью. Никифор Аргир, невысокий, загорелый мужчина с глубоко посаженным седым мысом на лбу и крепким животом, выпиравшим на фоне шёлковой туники цвета гвоздики и золота, периодически незаметно махал рукой в сторону Харальда, по-видимому, кратко объясняя гостям, кто эта гигантская диковинка.

Аргирус направился к Харальду. «Хорошо, – подумал Харальд, – позволь мне сделать то, зачем я пришёл, прежде чем меня соблазнит эта роскошь». Но евнух шепнул Аргирусу на ухо, и он направился к входному вестибюлю в дальнем конце комнаты. Двери открылись, и в зал вошла стайка блестящих евнухов, за которыми последовала группа очень молодых, очень красивых женщин; почти у всех волосы были закручены по обе стороны головы, а туго закрученные локоны были украшены завитками сверкающих жемчужин и драгоценных камней. Великолепные молодые женщины, входя, старались выглядеть серьёзными и величественными, но начали оживленно разговаривать и даже хихикать, когда другие гости приветствовали их и растворялись в толпе. Затем все с ожиданием повернулись к дверям.

Она не настоящая, подумал Харальд о женщине, вошедшей в зал. Она – творение грикского художника, способного превзойти природу. Её волосы были иссиня-чёрными, а жемчуг, вплетенный в два локона, сверкал, словно огни города. Даже с другого конца комнаты её кобальтово-голубые глаза светились. На ней была туника из прозрачнейшего алебастрового шёлка, расшитая золотыми цветочными узорами, но спереди и сзади её тело было скромно скрыто длинным, прямоугольным, похожим на шарф, одеянием из алой парчи, расшитой драгоценными камнями.

«Мария», — благоговейно произнёс Сурок, словно само это имя было признанием в любви. Харальд почему-то тихо повторил это имя про себя. Он вспомнил, что Мария — имя матери Кристра, царицы рая.

«Она кузина Её Императорского Величества», – вызвался Сурок-Человек. «Хозяйка Одеяний». Сурок-Человек направился к видению, увлекая за собой Харальда. Двое молодых, надменных мужчин, одетых как офицеры Схолы, последовали за Марией в зал; тоска в мягких карих глазах более худого из них была очевидна, и Харальд задумался о том, что теперь выдает его собственное лицо. Вслед за двумя офицерами вошёл ещё один мужчина. Харальд почувствовал, как меч пронзил его ноги в коленях, оставив разрубленные половинки сложенными, словно сегменты колонны; если бы он наклонился вперёд хотя бы на ширину большого пальца, он бы рухнул.

В зал вошел норвежец, гигант, такого же роста, как Харальд, и даже шире его в плечах, но он небрежно и грациозно демонстрировал свою огромную силу. У него был чувственный, слегка женственный рот и высокий, умный лоб; тонкие, как шелк, волосы, ниспадавшие назад к украшенному драгоценностями воротнику, казались осыпанными золотом. Харальд ожидал, что Мар Хунродарсон окажется лишь более отвратительным разбойником, чем Хакон; этот человек обладал благородным обликом короля. Как он мог быть Маром? И все же, если он не был Маром, то кто он?

«Кто этот человек?» — настойчиво спросил Харальд, и кровь его застыла при виде застывшего выражения на смуглом личике Человека-сурка.

«Гетерарх», — ответил он дрожащим голосом.

«Его имя!» — потребовал Харальд, раздраженный собственной нарастающей паникой.

— Гетерарх… — слабо повторил Сурок-Человек. Он замахал рукой, словно утопающий, видимо, пытаясь привлечь внимание своего господина.

Никифор Аргир уже двинулся приветствовать скандинава с таким волнением, какого не выказывал ни к одному из гостей; он нервно болтал и размахивал руками. Гетерарх взглянул на Харальда, но взгляд был праздным, безразличным. Мария повернулась к гетерарху и привычным, чуть эротичным жестом коснулась рукава скандинава своей прекрасной белой рукой; Харальд видел статую, твердую линию ее руки сквозь прозрачный рукав туники. Двое офицеров, сопровождавших Марию, даже не пытались скрыть своего вопиющего неодобрения этим прикосновением. Харальд понимал их гнев; на мгновение он сам превратился в ревнивого юношу, неистовствующего, наблюдая, как его тайная возлюбленная занимается любовью с другим.

Никифор Аргир взмахнул рукой в сторону Сурок-Человека, и Сурок-Человек, не сказав ни слова, поспешил прочь от Харальда и присоединился к своему господину и гетайрарху. Трое мужчин и Мария смотрели на него более чем небрежно; их беседа была довольно оживлённой. Безоружный, безмолвный без переводчика, Харальд чувствовал себя голым и скованным. Неужели Никифор Аргир всё это время был заговорщиком? Неужели Мар – если это был Мар – убьёт его здесь, ради развлечения развратной элиты Города Императриц?

Трое мужчин и женщина направились к Харальду, ведя за собой остальных гостей. Красота Марии заглушила его страх; если это была его валькирия, то Один благоволил к нему даже после смерти. Мария двигалась словно танцовщица, её бёдра плавно покачивались, обнажая завораживающий изгиб, когда её бока скользили по прозрачной тунике. Её смех был подобен музыке, её нежные белые пальцы томно поглаживали воздух, пока она говорила.

Она была так близко, что он мог учуять её запах – неописуемый аромат, словно экзотический цветок, промокший под дождём, но с лёгким оттенком мускуса. Её губы дугообразной формы причудливо расслабились, почти дразняще. Брови, густые, с почти золотистыми кончиками у переносицы, то истончались и темнели, поднимаясь и опускаясь, словно крылья чайки.

Мария поговорила с Сурок-Человеком, а затем подняла взгляд на Харальда. В её глазах словно зажегся свет.

«Она спрашивает», — перевел Человек-сурок, — «знаешь ли ты, что у нас, римлян, есть легенда о том, что светловолосая раса уничтожит нас».

Харальд был ошеломлён; её слова прозвучали небрежно, но вопрос был одновременно насмешливым, зловещим и меланхоличным. Пусть Один ответит, сказал он себе. Древний голос прошептал в ответ. «Но среди нас, — произнёс Харальд с неожиданной для него ровностью, — именно ворон с чёрным оперением возвещает о гибели».

Человек-Сурок перевёл. Брови, похожие на крылья чайки, слегка приподнялись, и Мария посмотрела на Харальда со смешанным чувством удивления и веселья.

Мария снова заговорила, и Сурок-Человек повернулся к Харальду: «Она спрашивает, знаешь ли ты этого тавро-скифского принца, которого все ищут».

Меч снова пронзил колени Харальда. Неужели они пытали Глеба? Кто знал? Его лоб горел. Даже Один не мог дать ему ответа.

Гетирарх спас Харальда, произнеся полдюжины фраз на сладкозвучном греческом с безупречным акцентом. Он закончил свою речь кривоватой улыбкой, но, казалось, не был этим доволен; казалось, он ругал остальных гостей. Харальд был уверен, что его сердце колотится в гнетущей тишине, последовавшей за речью гетирарха. Византийцы начали смущённо перешёптываться. Гетирарх повернулся к Харальду.

«Я велел им перестать донимать вас этой басней», – сказал он по-скандинавски с исландским акцентом. «Я сказал им, что один-единственный скандинав может приплыть по Босфору в выдолбленном бревне, и половина жителей Великого города провозгласит его мифическим скандинавским принцем, возглавляющим войско, которое в конце концов разграбит Константинополь. Это невероятно. Их со всех сторон окружают вполне реальные враги, но они решили, что мы, светловолосые, верно служившие им двадцать лет, снесём их стены, и всё из-за одного случая, затерянного в глубине веков, и нескольких пророчеств. Когда вы узнаете этих людей поближе, как я, вы поймёте, что, несмотря на все их знания, они порой похожи на доверчивых детей. Полагаю, вы, возможно, обеспокоены ложными обвинениями, выдвинутыми против вас или кого-то из ваших людей. Но не беспокойтесь. Никто не нашёл ни единого волоска от этого предполагаемого скандинавского принца, и власти закрыли это дело. «Сначала это были всего лишь слухи, а теперь это всего лишь сплетни за званым ужином».

Неизбывное чувство вины Харальда сменилось облегчением. Этот человек едва ли был ему врагом. Возможно, он даже был соперником Мара Хунродарсона. «Спасибо», — сухо сказал он, вежливо кивнув гетайрарху. «Вижу, мне ещё многому нужно научиться».

«Мы ещё поговорим, товарищ», — добродушно сказал гетайрарх; он заговорщически поднял брови. Харальд с нетерпением ждал возможности сообщить Ульфу и Халльдору, что нашёл союзника — скандинава, обладающего обширными знаниями о грике и их странных обычаях. Он уже получил бесценную информацию.

Марии, по-видимому, наскучила эта перепалка на гортанном варварском языке, и её губы коснулись уха более тучного из двух офицеров Схолы, сопровождавших её. Её улыбка, пока она шептала, была словно рука на гениталиях Харальда; словно предыдущий разговор, со всем его ужасом и облегчением, был стерт из памяти порывом страсти. Он был уверен, что Мария и этот голубоглазый офицер – любовники, и с каким-то странным, одновременно тошнотворным и волнующим чувством представил её обнажённой, извивающейся от страсти.