Боги делают могущественным того, кто склоняется под их ярмом.
Гомер, Илиада
Предисловие
В первой половине XI века, пока Европа с трудом шла к концу Тёмных веков, Византийская империя находилась на вершине своего могущества. Прямая наследница могущества и славы Древнего Рима, Византийская империя уже могла похвастаться семью веками непрерывного мирового господства. Центром этой несокрушимой и, казалось бы, непобедимой державы был Константинополь, величественная столица-крепость, основанная в 330 году н. э. Константином I, первым христианским императором Рима. Неуязвимая за километрами возвышающихся стен, Царица городов была роскошным мегаполисом с миллионным населением в то время, как Лондон и Париж были убогими, разросшимися деревнями с десятью-двадцатью тысячами жителей.
Во главе великолепия Византии стоял самый могущественный человек на земле. Владыка всего мира, византийский император, как считалось, правил буквально бок о бок с Владыкой Вселенной, Христом Вседержителем. Но божественная привилегия императора была предметом вожделения многих, и этот слишком склонный к ошибкам смертный часто опасался за свою жизнь даже в ошеломляюще роскошных святилищах своего огромного дворцового комплекса. По этой причине византийские императоры окружали себя императорской гвардией из наёмников-викингов, людей беззаветной преданности и непреклонной свирепости. Известные и внушающие страх всему миру как варяги, эти несколько сотен воинов-викингов стали залогом стабильности и выживания могущественнейшей империи в мире.
Самым прославленным из варягов был молодой норвежский принц Харальд Сигурдарсон, которому суждено было сыграть одну из самых судьбоносных ролей, когда-либо сыгранных человеком на исторической сцене. Вот его подлинная история.
Хотя это и вымышленное произведение, оно тщательно основано на исторических фактах, правде, более удивительной, чем любой вымысел. Все персонажи, за исключением самых второстепенных, жили и умерли почти тысячу лет назад, и все основные события происходили на самом деле.
Для обеспечения аутентичности здесь сохранены различные единицы измерения и термины, использовавшиеся в XI веке. Наиболее распространёнными единицами измерения у скандинавов были большой палец (около дюйма); локоть (пядь в восемнадцать дюймов, основанная на расстоянии между локтем и указательным пальцем); дальность полёта стрелы (примерно двести ярдов); и гребной заклинание (расстояние около семи миль). Византийцы использовали сажень (шесть футов) наряду с римским футом. Стадий (мера измерения, основанная на длине ипподромной дорожки) составлял около двухсот ярдов.
Викинги XI века никогда не называли себя прозвищем, которое они заслужили в последующие века; они называли себя просто норманнами, в то время как слово « викинг» описывало деятельность, которую можно примерно перевести как «приключения в поисках богатства». Слово «варяг», которое широко использовалось в Скандинавии, а также в Византии, буквально означало «клятвопреступник», поскольку норманнские воины соблюдали нерушимую клятву защищать друг друга и своего клятвенного предводителя до самой смерти. Норманны называли византийцев гриками и их империю Грикландом или Грикией; город Константинополь часто называли Миклагардом, Великим городом. Но византийцы, которые фактически говорили по-гречески и включили всю Грецию в свою империю, подчёркнуто считали себя и свою империю «римской»; Константинополь часто называли Новым Римом. Византийцы часто называли норманнов вообще русами, поскольку норманны обычно попадали в Византию путём, пролегавшим через Русскую землю, которая позже стала Россией. В придворных кругах норманнов также называли тавроскифами – снисходительный и нарочитый анахронизм, означавший скифов (то есть дикарей) из-за Таврских гор. Конечно, в глазах византийцев все иностранцы, независимо от положения или места происхождения, принадлежали к одной основной категории: barbaroi, или варварам.
Пролог
Стиклестад, Норвегия, 31 августа 1030 г.
Сотни костров, догоревших дотла в предрассветные часы, усеивали всё ещё тёмный луг, словно созвездие умирающих звёзд. Каждый из них был местом тревожного общения, когда тысяча человек шептали вопрос, на который мог ответить лишь один: «Будем ли мы сражаться сегодня?» Совокупный звук этих приглушённых размышлений был жутким, отстранённым шипением, словно гигантские крылья медленно разгоняли тьму над головой.
Король Норвегии посмотрел на слабо пульсирующие угли у своих ног и повторил имя, которое он пробормотал мгновением ранее: «Ингигерд».
Ярл Рёгнвальд откинул со лба прядь инея и белых волос. Ярлу было уже далеко за шестьдесят, его жёсткая, как у моржа, кожа была изрезана глубокими складками. Как и сидящий рядом с ним король, он был одет в боевой костюм: кольчугу длиной до колен, называемую бирни. «Мой король?» — рассеянно спросил он.
Король Олаф сидел прямо; звенья его кольчуги звенели, издавая тихий, печальный звук – инструмент и его музыка подходили этому человеку. Олафу было тридцать пять, он был огромным, с лицом хмурого, крупного мальчика, который сбросил детскую пухлость и превратился в жёсткого, властного хулигана. И всё же его болезненно-голубые глаза были нежными и тревожными; не глаза чувствительного мальчика, а глаза мужчины, долго преследуемого злой судьбой. «В последний раз, когда я видел Ингигерд, – сказал король, – я обещал ей, что перед смертью снова обниму её». Он пошевелил угли сапогом, и искры взметнулись вверх, словно втянутые в безбрежный шёпот в воздухе. «Я держал её в своих объятиях прошлой ночью. Сон был настолько реальным, что я чувствовал вкус её плоти и её сердце под своим».
Ярл Рёгнвальд понял тогда, что король принял решение. Ингигерд, дочь короля Швеции, была любовью юности Олафа; хотя Олаф никогда в этом не признавался, ярл Рёгнвальд был уверен, что они спали вместе. Возможно, именно поэтому король Швеции всегда презирал Олафа и выдал Ингигерд замуж за Ярослава, великого князя Руси. Олаф и Ингигерд не виделись почти двадцать лет.
«Где мы будем с ними сражаться?» — спросил ярл Рёгнвальд.
«Вот. Когда они увидят, как нас мало, они спустятся с высоты».
Двое мужчин стояли и смотрели на восток. Лес начинался на небольшом склоне у края луга, где Олаф разбил лагерь со своей армией; он казался наполненным неестественным, раскаленным оранжевым туманом, освещавшим основания сосен. Всю ночь разведчики Олафа ходили по лесу и возвращались с мрачным отчётом о силе противника, столь очевидной в ярком свете их костров. Их было в семь раз больше, чем собрал Олаф, – толпа наёмников, нанятых необычной коалицией: владельцами крупнейших норвежских поместий, мечтавшими о Норвегии, раздробленной на собственные суверенные княжества, и Кнутом, королём Дании и Англии, мечтавшим о Норвегии, скованной узами его империи. И как только король Норвегии исчезнет с дороги, Кнут сможет легко навязать своё видение своим бывшим союзникам.
«Мы всё ещё могли бы собрать вещи и покинуть это поле до рассвета, — сказал Олаф, — и дожить до встречи с ними в любое удобное нам время. Но как только распространится слух о побеге короля Олафа, их ряды увеличатся. Мы просто умрём на другой день, но уже в отступлении, а не с честью. Ни один король не сможет последовать за мной, кроме как чужеземный». Олаф повернулся к ярлу. «Мой выбор прост. Если я доживу до новой битвы, Норвегия умрёт. Если я умру сегодня, Норвегия будет жить».
Ярл Рёгнвальд вынул из кожаной сумки конический стальной шлем и взял его в руки, его грубые пальцы скользили по замысловатым драконам, выгравированным по ободу. «Дракон Нидафелла», – молча отметил ярл, – «змей с гигантскими когтями, который будет парить в последней чёрной ночи мира». Существо с пастью бесконечности, зверь, который поглотит всё творение, творения людей и богов, в свою бездонную пасть. Ярл Рёгнвальд всё ещё верил в этот языческий апокалипсис, несмотря на неустанную борьбу Олафа за то, чтобы сделать Кристра богом Норвегии.
Олаф наблюдал, как ярл справляется с судьбой так же, как в молодости. «Я знаю, ты всё ещё веришь в старых богов», — тихо сказал он. «Жаль, что я не могу помочь тебе подняться на лестницу в рай. Но когда ты будешь пить сегодня вечером в Вальхоле, скажи норвежским королям, что я пытался почтить их своей смертью, и что никто не оказал мне большей чести своей жизнью, чем ярл Рёгнвальд».
Толстая шея ярла пульсировала от волнения. «А что насчет следующего короля Норвегии?»
Олаф завязал пояс с мечом вокруг талии. «Да. Где Харальд?» Харальд Сигурдарсон был пятнадцатилетним сводным братом Олафа и следующим претендентом на трон; отец Харальда, Сигурд Сир, был королём до Олафа. Но Олаф был Харальду гораздо больше, чем сводным братом; Сигурд Сир умер, когда Харальд был ещё совсем ребёнком, и Олаф, по сути, стал Харальду отцом.
«Харальд со скальдами», — сказал ярл Рёгнвальд. Скальды были придворными поэтами. «Он захочет сражаться».
«Все мальчики, которые никогда не сражались, хотят сражаться. Пора Харальду понять, что иногда для жизни требуется больше доблести, чем для смерти».
«Куда вы его отправите? В Норвегии его жизнь будет бесполезна».
«Киев, на Руси. Ингигерд присмотрит за ним там».
«Они будут охотиться за ним даже на Руси. Каждый наёмный разбойник, бродяга песков и раб датчанина захотят получить награду за голову принца, который не погиб при Стиклестаде».
«Он возьмёт новое имя. Через год он, вероятно, так сильно вырастет, что будет выглядеть совершенно иначе. Я не боюсь, что другие примут его за принца Норвегии, если он сможет молчать о том, кто он». Олаф нахмурился, и отблески угасающего огня в его тревожных глазах делали его скорее затравленным, чем преследующим. «Я боюсь, что сам Харальд забудет, что он король Норвегии».
«Мы будем стойко кормить кровавых чаек». Скальд нервно подергивал усы, размышляя над своим новым стихом. Он понял, что если ему придётся читать его сегодня утром, то, вероятно, это будет его последний стих.
«Кровавые чайки», – повторил Харальд Сигурдарсон своим писклявым, порой надтреснутым юношеским голосом; он стоял рядом с задумчивым скальдом, и это, без сомнения, отражалось в его развязной позе, напоминающей элегантную ораторскую позу придворного поэта. Он был незрелым для своих лет, его худое, с тонкими чертами лицо было бледным, его длинные золотистые волосы были почти такими же красивыми, как у женщины. Говорили, что его голубые глаза были копией глаз его брата. Его холщовая бирни с металлическими заклепками поглощала скелетные конечности; только его руки и ноги размером с человека намекали на то, какой рост он мог бы приобрести. «Это кеннинг ворона», – авторитетно заявил Харальд; кеннинги были замысловатыми метафорами, излюбленными скандинавскими поэтами. «Чайка – это птица, а птица, пьющая кровь, – ворон. Мы накормим воронов кровью датчан».
Скальд, не обращая внимания на Харальда, прищурился на приближающихся в тусклом свете людей. Он опустился на колено, узнав короля Олафа. Короля сопровождали ярл Рёгнвальд и двое его домовых, членов личной гвардии.
«Олаф! Ярл Рёгнвальд! Слушай! «Тьма, близкая к ужасу грозы стрел...» Харальд осекся, увидев мрачное выражение лица Олафа.
«Харальд». Мясистые руки Олафа обхватили хрупкие плечи брата. «Сегодня утром я попрошу тебя послужить твоему королю и нашей Норвегии, выполнив тяжёлое задание. Это самое трудное задание, которое я мог бы дать кому-либо за весь день».
Харальд уже представлял себе столько подвигов, что теперь, когда годы его мечтаний достигли апогея, он едва знал, какой образ подобрать. Какой подвиг требовался от его брата и короля?
«Сегодня вы не сможете войти в стену щитов».
Голова Харальда откинулась назад, словно его ударили. Он был слишком потрясён, чтобы что-либо сказать.
«Гуака и Асти, – Олаф указал на домовых карлов, – отвезут тебя на Русь. Ты слышал, как я рассказывал о русской королеве Ингигерд. Я хочу, чтобы ты оставался при русском дворе в Киеве, пока тебе не скажут, что можно безопасно вернуться домой. Твоё имя будет известно только Гуаке и Асти, да Ингигерд и её мужу». Олаф с такой силой сжал плечи Харальда, что глаза мальчика остекленели от боли. «Поклянись мне душой отца, что никому не назовёшь своё имя, пока не вернёшься домой в Норвегию. Никому. Если кто-нибудь узнает, кто ты, ты никогда не вернёшься домой. Это я тебе обещаю».
Харальд шмыгнул носом и попытался расправить плечи и грудь. «Я не пойду на Русь. Мой жезл ран напоит этим датчанам, сосущим навоз, вином из воронов!»
Олаф снова сжал плечи Харальда. «Харальд, ты не прожил и пятнадцати лет. Я никогда не собирался позволять тебе сражаться. Ни один мальчик твоего возраста не умрёт за меня».
«Ты отправился в викингское плавание на двенадцатое лето».
«Я носил бурдюки с водой людям, которые ушли в викингское путешествие».
«Скальд Торфинн Мунн говорит, что в том же году ты убил человека».
Олаф устало покачал своей тяжёлой головой. «Когда мужчина становится королём, он волшебным образом вырастает на два локтя выше, и внезапно он пашет живот другой женщины каждую ночь с тех пор, как был младенцем в пелёнках. Правда в том, что я стал сильным, потому что меня не просили грести, пока моя спина не была к этому готова. Вот что я хочу для тебя».
«Моя спина готова. Если ты собираешься сражаться здесь, я останусь с тобой».
«У меня нет времени убеждать тебя, что я не шучу, братишка. Мы в Нидаросе не играем».
«Я знаю об этом».
Руки Олафа сжали его так сильно, что Харальд подумал, что его кости сейчас превратятся в муку. «Ты сейчас опозоришься. Если мне придётся тебя связать, я так и сделаю».
«И даже если мне придётся привязать меч к руке, я буду сражаться сегодня!» — Харальд на мгновение вздрогнул от собственного пронзительного крика. Его лицо внезапно вспыхнуло от негодования.
Олаф стремительно схватил меч Харальда и выхватил клинок из ножен брата. Харальд подпрыгнул, словно кошка, с дикими глазами. Он схватил обеими руками запястье Олафа, толстое, как небольшое дерево, и боролся с ним с безумной яростью, словно это и вправду было дерево, которое он пытался вырвать с корнем. Свободной рукой Олаф попытался разорвать поразительно мощную хватку Харальда, но через мгновение сдался. Он отвёл назад свой огромный кулак и ударил Харальда прямо за ухом.