Рай. Дело было не только в огромности зала; даже лучник не смог бы перестрелять всю длину этой украшенной драгоценными камнями пещеры и потолка, украшенного изысканными золотыми балками с серебряными медальонами, взмывающего, словно фантастическое небо. Дело было в сверхъестественной роскоши: жемчужно-белые мраморные колонны, увенчанные капителями цвета сливы, увитыми резными виноградными лозами и бутонами, канделябры, похожие на кружевные серебряные облака, усеянные сверкающими ледяными кристаллами, занавеси из переплетённого плюща, гирлянды из розовых роз, свисающие гобелены, расшитые роскошными цветами.

Вся задняя часть зала была завешена огромным пурпурным занавесом, расшитым сотнями огромных орлов, вышитых золотом. Под занавесом, образуя своего рода воронку, расположились два ряда воинов в золотых доспехах со штандартами, увенчанными золотыми орлами и драконами. В самом конце воронки, перед теперь уже заметным швом, где соединялись две половины занавеса, стояла одинокая фигура. Сердце Харальда подскочило к горлу.

Этот человек был таким же высоким и крепким, как Хакон. На нём был золотой нагрудник и золотой шлем с перьями, а металлические нащёчники закрывали всё лицо, скрывая лишь проблески синевы за прорезями для глаз. Варяжская гвардия, конечно же, и, весьма вероятно, сам Мар Хунродарсон. « Не ожидал бы я, что этот рай закончится на плахе», – подумал Харальд, и страх снова пронзил его пах. Но мне говорят, что грики редко поступают так, как от них ожидают.

Варяг стоял совершенно неподвижно, прижимая к груди огромный широкий топор с серебряным лезвием, инкрустированный искусной золотой чернью. Словно грызун, заворожённый змеёй, Харальд притягивался к жуткому мерцанию жизни в прорезях глаз, ожидая увидеть хоть какой-то знак злобы или узнавания. Но защищённые зрачки были так неподвижны, что казались осколками стекла.

Занавес слегка отодвинулся, и евнухи провели Харальда мимо чопорного варяга. Дальнейшее было словно в фантастическом сне. Он находился в огромном, благоухающем розами, многокупольном зале, где эхом звучала тревожная, мощная, звучная музыка, пульсировавшая в каждой его части. Зал был наполнен живой радугой: сотни совершенно неподвижных, облачённых в шёлк, усыпанных драгоценностями фигур, выстроились в идеальные концентрические полукруги, каждое из которых имело свой ослепительный оттенок. Радугу разрывало в центре огромное скопление ослепительно-золотого золота: трон размером с небольшое здание, окружённый двумя большими деревьями с нежно-золотой листвой; птицы, сверкающие, как драгоценные камни, сидели на позолоченных ветвях. При приближении Харальда птицы захихикали и запели сверхъестественную мелодию, склонив свои блестящие головы и взмахнув крыльями. Харальд с ужасом осознал, что птицы на самом деле были драгоценностями, созданиями из эмалевого золота, которым Грики каким-то образом наделили силу движения и голоса. Затем звери ожили из-за деревьев, кровь отхлынула от лица Харальда, а колени подогнулись. Львы! Твари богов! Огромные звери бросились на него, чтобы сожрать, ударяя хвостами по земле и разинув огромные пасти. Они ревели, словно трубы рока, и Харальд инстинктивно нащупал рукоять меча, который ему пришлось оставить в казарме.

Львы замерли, словно сами боги обратили их в камень. Разум пытался управлять бушующими чувствами Харальда. Не камнем, а металлом. Львы были невероятными металлическими созданиями, как и птицы. Но это умозаключение не утихомирило страх. Каким колдовством или, что ещё страшнее, какими знаниями обладал этот император?

Огромный трон был покрыт пурпурным атласным балдахином и инкрустирован драгоценными камнями и переливающимся белым жемчугом. Гигантский бог, который мог бы занимать это грандиозное убранство, отсутствовал. Вместо него механический человек сидел сбоку от огромной подушки. Его тело было металлическим. Нет, он был облачен в длинную тунику из жесткой пурпурной парчи, покрытой лабиринтами из самоцветов и драгоценных блесток и стаями орлов из мерцающей золотой нити. На нем была украшенная драгоценными камнями, похожая на шлем шапка, и ни одно зимнее небо не было так густо усеяно звездами, как эта шапка из драгоценных камней; они ссыпались с короны сверкающими ручейками, которые струились по жутко человеческим щекам механического человека. Глаза устройства были агатами, отполированными до водянистого блеска. Кристр! Не агаты. Эти глаза двигались! Они были влажными от жизни. Это был живой человек! Нет, не человек. Бог. Возможно, сам всепобеждающий Кристр.

Двое евнухов бросили Харальда на пол и сами пали ниц рядом с ним; этот ритуал поклонения повторился трижды. Затем евнухи подняли Харальда на ноги. Он посмотрел на трон и застонал от благоговения. Всё золотое сооружение парило высоко над головой, пурпурный купол словно касался золотого купола. Кристр – он не мог быть другим – смотрел на него свысока, с его законного места, возвышающегося над всеми смертными.

Запрокинув голову, тупо разинув рот, Харальд попытался сосредоточить всю свою волю на умирающем шепоте разума и на мгновение обрёл некое душевное равновесие. Металлические драконы, и львы, и птицы, и огонь, горящий на воде, и вот это. Всё остальное – творение рук человеческих, значит, и это должно быть так же.

Он цеплялся за эту мысль, даже когда ужас и благоговение несли его прочь, с дикостью, словно потоки Днепра, по тёмной реке невежества и суеверий. Нет, нет, разум сопротивлялся, все творения людей. Но если это Император, имеет ли значение, что он не бессмертный Кристр? Он – человек, ставший богом, обладающий силой богов.

Пожилой евнух в расшитом золотом одеянии медленно и неторопливо приближался; его лысина была покрыта пигментными пятнами. Он смотрел прямо на Харальда, и его пристальный взгляд резко контрастировал с снисходительной уклончивостью, присущей младшим чиновникам. Бледно-серые глаза евнуха были печальными, усталыми и старческими, словно он видел заботы дюжины жизней. Он жестом велел Харальду опустить голову.

«Твой отец, Владыка Всего Мира, Император, Базилевс и Самодержец Рима, приветствует тебя, своего сына», — прошептал евнух на ухо Харальду; он свободно говорил по-скандинавски. «Его Императорское Величество лично заинтересовался делом о смерти Манглавита». Харальд весь задрожал, словно околдованный. «Приказав придворным чиновникам снять показания по этому делу и сообщив об их результатах, он поручил логофету претория предоставить свои материалы, касающиеся инцидента третьего июня пятого года от указаний, года сотворения мира шесть тысяч пятьсот тридцать третьего. Твой отец, Император, предлагает тебе испытательный срок, подлежащий немедленному расторжению». Вы можете остаться после зимы, но вас не допустят во дворец, и вам или вашим людям не будет предложена служба под императорскими знаменами, пока ваши дела не будут вновь допущены к логофету претория. — Евнух помолчал и нахмурил тонкий, пронизанный венами лоб. — Это произойдет примерно через восемь месяцев, перед весенними кампаниями. Вы можете вернуться в город в этот период только на условиях частной службы, одобренных логофетом Симпонуса.

Разум быстро ожил под утешительной эгидой облегчения. «Меня частично оправдали», – подумал Харальд, его вновь освободившийся от бремени разум стал более гибким, чем весь день. Но по понятным причинам Император всё ещё сомневается в верности меня и моих людей. Частное дело? Может быть, именно этим и занимается этот таинственный Никепкор Аргир?»

Старый евнух дёрнул Харальда за рукав и притянул его ещё ближе. «Таково официальное заявление Его Императорского Величества». Бледные глаза евнуха на мгновение заметались, а затем его голос понизился до едва слышного уровня. «В частном порядке Его Императорское Величество просит посоветовать вам покинуть Королеву Городов, а заодно и Римскую Империю». Старый евнух помолчал и посмотрел на Харальда. «Немедленно».

Евнух отпустил шелковый рукав Харальда, и два дюжих евнуха развернули его и вывели от трона императора, басилевса и автократора римлян на меньший дневной свет.

«Выгнать его?» — спросил Халльдор. «Нет, не беспокойтесь, что я это сделал. Я уже час пытаюсь выудить у него информацию. Он болтает, как грызун, но мало что говорит. Эти грики просто не очень-то общаются с иностранцами. Однако он утверждает, что его господин, этот Никифор Аргир, довольно много знает. Он даже говорит, что вы видели императора и получили то, что он называет «условной амнистией». Он говорит, что мы можем свободно принимать частную работу. И именно поэтому он здесь. Он говорит, что Никифор Аргир приглашает вас отобедать с ним сегодня вечером и обсудить его предложение».

Харальд посмотрел на Ульфа – его облегчение от возвращения Харальда было столь же очевидным, сколь облегчение Халльдора – обманчиво скрытым – затем на Халльдора и кивнул. Никифор Аргир действительно знал. Харальд покинул императора всего несколько часов назад; его некоторое время держали в нескольких кабинетах, заваленных пергаментами, полных хлопающих евнухов, бледных писцов и писцов. По-видимому, Никифор Аргир каким-то образом узнал о решении и почти сразу же отправил своего посланника.

«Что ж, будем надеяться, что и остальные его сведения столь же достоверны», — сказал Халльдор. Он схватил Харальда за руку и повёл его вместе с Ульфом в помещение, которое когда-то, должно быть, было складом — деревянные полки теперь были пусты, — и закрыл за собой дверь.

Халлдор осторожно понизил голос. «Когда Хакон нас набирал, он внушил нам, что после короткого периода обучения те из нас, кто пройдёт отбор, будут приняты в Варяжскую гвардию Императора. По словам Сурок-Человека, это было бы невозможно. Члены Гвардии не только должны отслужить срок за пределами Великого города, но и заплатить вступительный взнос. Ну, я спросил, сколько это может стоить, и, поскольку я не знаю, как работают деньги Грика, я открыл сундук Хакона, достал одну из его золотых монет и поднял её. Сурок-Человек лишь рассмеялся. Затем он полез в сундук, вытащил пояс Хакона, полностью покрытый сотнями золотых монет, и сказал: «Примерно столько». Я спросил: «Ты имеешь в виду все пятьсот?» Он снова рассмеялся и сказал: «Нет, всего золота в поясе Хакона, вероятно, хватило бы, чтобы оплатить вступительный взнос одному человеку».

Харальд недоверчиво моргнул. Денег в поясе Хакона хватило бы на покупку нескольких графств в Норвегии. И это сумма, которую один человек заплатил за службу императору?

«По словам Сурок-Человека, — продолжал Халльдор, — Хакон никогда не планировал, чтобы мы вступали в Гвардию. Его план состоял в том, чтобы заключить с нами контракт на службу в походах Императора, заплатить нам несколько сребреников, а остальное оставить себе. И это в дополнение к солидной премии за то, что он нас вообще завербовал. Если бы мы начали ворчать по поводу жалованья, он бы распорядился, чтобы нас отправили в поход далеко в Серкланд или куда-то ещё, откуда мало кто из нас вернулся бы. Сурок-Человек говорит, что он уже проделал это с двумя небольшими группами рекрутов в предыдущие годы».

«Император это разрешает?» — спросил Харальд. «Я бы вряд ли заплатил мошеннику за то, чтобы тот прикрывал мою спину».

«Возможно, Император не знает», — предположил Ульф.

«Возможно», – подумал Харальд. – «А что ещё может быть за пределами знания Императора, а может быть, и его контроля?» Я не мог понять, был ли «совет», который Император мне сегодня дал, угрозой или предостережением. А если предостережение, то, возможно ли, что у нас с Императором один и тот же враг?»

«Не мог бы ты узнать, какую роль во всем этом играет Мар Хунродарсон?» — спросил Харальд.

Халлдор покачал головой. «Я только что упомянул имя Мара Хунродарсона Человеку-Сурку, и мне показалось, что он сейчас выскочит из комнаты. Можно было подумать, я предложил вызвать демона».

«Мне кажется», — сказал Ульф, — «что по меркам Грика Хакон был всего лишь игроком в песок. А вот Мар Хунродарсон, напротив, играет в игру с богами».

«Возможно, ты прав, Ульф», — Харальд продолжил описывать послание, полученное им в присутствии императора. «Если грики любят хитрости, то какая хитрость может быть более уместной, чем для этого человека-бога, которого я видел сегодня, иметь личную гвардию, которой он не может доверять? Подумайте, у императора была сегодня власть прихлопнуть меня, как клопа, и кто бы стал возражать или, если уж на то пошло, даже узнал бы об этом? Вместо этого он простил меня за убийство высокопоставленного имперского чиновника, но тут же ясно дал понять, что моя жизнь здесь в опасности. И кто, как не Мар, желал бы моей смерти?»

«Но ты говоришь, что норманн играет с гриксами в хитрость», — сказал Ульф.

«Нет», — сказал Харальд. «Я имею в виду, что, возможно, существует некая скрытая сила, которой на самом деле служат Мар и его варяги, и что сам императорский трон — всего лишь уловка или, по крайней мере, своего рода иллюзия». Эта мысль, даже такая умозрительная, заставила Харальда содрогнуться. Какая сила может быть могущественнее бога-человека-императора, кроме силы самих богов?

Харальд посмотрел на Ульфа и Халльдора. «Пора мне поприветствовать нашего гостя. И приготовьте для меня одно из лучших одеяний Хакона. Сегодня вечером я встречаюсь с Никифором Аргиром».

Мария положила ладони на мощную грудь Александроса и подождала, пока он успокоится. Она не смотрела ему в лицо. Она слегка приподнялась, и его скользкий, теперь уже вялый член выпал из неё. Она перекинула ногу через его тело и опустилась на пол. Обнажённая, она вошла в свою прихожую; её грудь всё ещё была румянцем страсти, волосы взъерошены. Джорджиос сидел за небольшим столиком со столешницей из слоновой кости, угрюмо глядя на свои длинные, изящные пальцы. Мария села рядом с ним и взяла его за руку; та была безжизненной, неспособной ответить на её ласки. «Я люблю тебя», — прошептала она.

Александрос вошёл, тоже обнажённый, его внушительный член развевался, словно знамя его мужественности. Мария встала и выгнула спину; Александрос подошёл к ней сзади, поцеловал её в шею и приподнял пальцами её соски. Через мгновение Мария отстранилась. «У нас будет самый необыкновенный вечер», — сказала она. «Мы идём к Никифору Аргиру». Все в Константинополе знали это имя; Аргир был бывшим военачальником провинции, ставшим самым успешным купцом во всей Византии; некоторые говорили, что он даже богаче императора, хотя то же самое говорили и о некоторых динатах. Но Аргир был единственным купцом, который мог уговорить августейших динатов отобедать в его городском дворце — по крайней мере, тех динатов, которые из-за чрезмерного энтузиазма в земельных спекуляциях или просто плохого управления своими имениями были вынуждены занимать деньги у Аргира. Сама по себе интеграция классов (и полов) на званых обедах Аргируса считалась скандалом; рассказы о его развлечениях представляли собой каталог пороков, хотя большинство сплетен были откровенно ложными или, в лучшем случае, сильно преувеличенными.