«Город», — сказал Джон, словно отвечая настойчивому, визжащему ребенку.

Внутри стен! У Харальда застучало в груди. Он огрызнулся на одного из византийских слуг – или, может, шпионов, – вечно слонявшихся поблизости. Жестом руки он показал, что ему нужны умывальник и чистая туника.

«В этом нет необходимости», — резко ответил Джон.

У Харальда сжался живот, словно холодный свинец. В его потной, рваной тунике единственное место, куда его могли принять, – это рабская бригада. Или темница. Что ж, он не позволит этой лягушке в чёрном одеянии увести себя. Он продолжал жестикулировать слугам, отправляя их щебетать по своим делам. Джон сердито посмотрел на него, но промолчал. Топотеретес подошёл и заговорил с переводчиком, который раздражённо тараторил, указывая на Харальда. Многочисленные варвары вносили разнообразие в декламацию.

Топотереты пожали плечами и вернулись к изучению бурящих норманнов.

Подошёл Халльдор. «Я иду в город», — сказал ему Харальд. «Ты командуешь до моего возвращения; Ульф — твой маршал и советник. Ты знаешь расписание учений, так что придерживайся его. Я вернусь». Слуги принесли таз с водой и одну из шёлковых туник Хакона, Харальд плеснул воды на лицо и вытерся полотенцем. Когда он поднял глаза, Халльдор всё ещё пристально смотрел на него. «Да. Если я не вернусь, — заключил Харальд, — ты будешь командовать вечно».

Конный эскорт петлял по узким улочкам квартала Святой Мамы, огибая сзади купольную церковь, огромную по норвежским меркам, но сравнительно небольшую по сравнению с окружающими зданиями. Когда мощёная камнем улица выпрямилась, Харальд увидел впереди простор скошенной травы. Он поднял глаза и ахнул.

Великая сухопутная стена, пересекавшая полуостров, на котором был построен Константинополь, была видна лишь частично, когда они вплыли в квартал Святой Мамы. Теперь же, с беспрепятственного фронтального обзора, она казалась огромным, многоярусным, многобашенным городом, сам по себе. Первая линия обороны, ров шириной с небольшую реку – он был разделен серией дамб, которые позволяли ему подниматься и спускаться по пологим холмам – сама по себе была бы инженерным чудом севера. Сразу за рвом находился кирпичный бруствер примерно такой же высоты, как стены русского города; затем широкая, ступенчатая тропа; и, наконец, вторая стена невообразимых размеров; чередующиеся ряды камня и кирпича возвышались на добрых двадцать локтей и были усеяны массивными каменными башнями через равные промежутки. За этой колоссальной обороной находилась главная стена.

Эта третья стена была по крайней мере такой же высокой, как скандинавский корабль-дракон, поставленный вертикально, и всё же возвышающиеся прямоугольные крепости, возвышающиеся на отвесной кирпично-каменной поверхности с интервалом в шестьдесят локтей (они напоминали зубы какого-то пожирающего мир зверя, убегая вдаль, насколько хватало глаз), были ещё вдвое выше; каждая из этих башен, созданных титанами, представляла собой парящий замок, способный защитить целый город размером с Киев. Возможно, эти укрепления возвели боги, но даже они не осмелились бы выступить против них.

Небольшие открытые ворота, обрамлённые резными каменными балками, прорезали огромную стену. Несколько чиновников в длинных шёлковых туниках – один из них, похоже, был евнухом – изучили документы, представленные топотеретом, а затем начали настойчиво его расспрашивать. Евнух посмотрел на Харальда и покачал головой. Топотерет указал на что-то в документе и начал бурную дискуссию. Харальд заметил, что в этом споре фигурируют Басилевс, Иоанн и Манглавит. Евнух снова запротестовал, но документы были возвращены топотеретам, и он дал знак своим людям ехать дальше. Эскорт проложил туннель сквозь стену и вышел на сверкающий белый пейзаж.

Вымощенная камнем аллея шириной более ста локтей тянулась за стену к далекому сердцу города. По обе стороны улицы трех- и четырехэтажные здания возвышались, как отвесные скалы, хотя эти дворцы часто имели мраморные колонные аркады на уровне улицы и замысловатые балконы и ряды арочных окон на верхних этажах. Вьючные мулы, повозки, рабские носилки с балдахином и обычные пешеходы заполонили улицу; они прошли мимо одной четырехколесной кареты с искусно позолоченным, занавешенным, похожим на коробку ограждением для ее невидимых пассажиров. Харальд изо всех сил пытался уловить детали, пока его эскорт вел его по аллее быстрым галопом: аркада, лихая с грубо одетыми мужчинами, которые поднимали бурдюки с вином, споря о настольных играх и бросая кости; статуя раздетого мужчины, установленная в нише над дубовой дверью, отделанной латунью, настолько поразительно реалистичная, что можно было увидеть вены под его бледной мраморной кожей; стриженый чёрный халат, словно Иоанн-толмач, предлагал хлеб трём оборванным нищим, сидевшим на резной каменной скамье. Женщин было гораздо меньше, чем мужчин, и большинство из них, окутав лица яркими покрывалами, двигались группами, защищая их. Но одна молодая женщина с ярко раскрашенным лицом величаво шествовала в одиночестве.

Эскорт остановился на крупном перекрёстке менее чем в дюжине кварталов от города. Глядя на юг, вдоль мощёной улицы, перпендикулярной главному проспекту, Харальд увидел огромные, безликие здания из ржавого кирпича, возвышающиеся примерно в шесть, а то и семь этажей. Люди толпились по улице и высовывали головы из бесчисленных окон. Впервые Харальд заметил, что небо над Великим городом было странно тусклым. Он быстро установил источник загрязнения: примерно в дюжине кварталов к востоку от этих зданий возвышался огромный, грязный столб дыма, застилавший весь горизонт. Неподалёку ещё один столб сажи поднимался над видимыми языками пламени; тлеющие угли взмывали в бурлящий чёрный столб. Великий город был в огне?

Ни топотерет, ни его люди не обратили внимания на эту катастрофу; их отвлекло приближение другого отряда из дюжины всадников, очень похожих по вооружению и одежде на их собственных. У предводителя этих всадников было покрытое каплями пота квадратное лицо и красные, раздражённые глаза, словно он только что проехал сквозь дым. Топотерет почтительно склонил голову, а красноглазый заговорил, оживлённо жестикулируя. Затем покрасневшие глаза обратились к Харальду, расширились от удивления, и он тут же отдал топотерету, казалось бы, резкий приказ. Топотерет снова показал магические документы, и красноглазый всадник взглянул на них, вернул и на мгновение задумался. Он резко бросился к одному из своих людей, кто-то пошарил в сёдельных мешках, и наконец топотерету передали отрез тёмной ткани. Затем топотерет обратился к переводчику Джону.

«Вам придется завязать глаза».

Харальд похолодел от ужаса. Причин не было, разве что они собирались вонзить ему в шею клинок. Рядом уже стояли двое всадников. Он рефлекторно оттолкнул их. Его конь встал на дыбы, и вокруг него сомкнулось ещё больше всадников. Он сбросил одного прямо с седла, но удар расколол ему голову. Посыпались искры, когда он сбил с коня ещё одного византийца. Стиснув руки, он услышал звук, словно ледник треснул и ударился о его голову, и яркий свет взорвался, оставив тьму.

Лёд. Он находился в огромной ледяной пещере. Голова пульсировала, шея болела. Как он вернулся в Норвегию? Уезжал ли он когда-нибудь? Да. Стук в голове имел определённый порядок; он мог думать между металлическими ударами. Да. Он уехал. Река. Город. Харальд резко выпрямился. Его взгляд сфокусировался. Лёд. Каким-то образом Грики высекли комнату во льду. Чистый белый свет, более рассеянный, чем дневной, но почти такой же яркий, на мгновение подавил попытки Харальда обрести рассудок. Затем он прикрыл глаза и сосредоточился, пытаясь вернуть разум. Лёд был камнем. Невероятным камнем. Ослепительно белым мрамором с извилистыми синими прожилками. Его голова запрокинулась, и он напрягся, изучая сложный узор на полу, зная, что если он его поймёт, его разум вернётся. Пол был выложен полированным мрамором, сотканным из полос и кругов изумрудного и рубинового мрамора. Свет, озарявший мрамор, казалось, исходил откуда-то сверху. Он посмотрел вверх. Свет лился сквозь кольцо окон, расположенных на невероятной высоте.

«Тебе не следовало сражаться». Лягушачье лицо Иоанна-переводчика оскалилось на него, но он говорил словами топотерета, который склонился над Харальдом с явным беспокойством. Повязка на глазах была всего лишь мерой предосторожности.

Против чего? – подумал Харальд, мучительно меняя направление. – Чтобы я не видел чего? Чтобы не знал дорогу к … чему? Где именно я? Харальд потёр голову и оглядел огромный зал. Десятки нарядно одетых евнухов сновали туда-сюда, оживленно переговариваясь друг с другом, а также несколько солдат, четыре или пять темнокожих сарацинов и несколько крупных бритоголовых мужчин в бедных коричневых шерстяных туниках, немногим лучше тех, что носят норвежские рабы.

Всего в нескольких шагах от Харальда невыносимо худой евнух с странно дряблым, бледным лицом резко оборвал разговор и, обутые в тапочки, деликатно направился к группе Харальда. Одним взглядом своих узко посаженных карих глаз евнух умудрился взглянуть сквозь Топотеретеса, мельком глянув на переводчика в черном облачении, и полностью проигнорировать Харальда. Одну руку он опирал на костлявое бедро, другую вытянул, вытянув паучьи пальцы. Топотеретес вложил документы в протянутую руку евнуха. Евнух развернул пакет кончиками пальцев, словно страницы обмакнули в свежий навоз. Он был явно менее впечатлен, чем предыдущие инспекторы; он быстро пролистал даже окрашенный в фиолетовый цвет документ. Но евнух всё же задержался над однотонным листом, и что-то, прочитанное им, заставило его тонкую, словно нарисованную бровь слегка дрогнуть. Это была единственная реакция, которую он проявил. Не сказав ни слова, он сложил листок, повернулся и ушёл.

«Следуй за ним», — скомандовал переводчик Джон самым суровым тоном. «И не вздумай больше вытворять глупые варварские штучки».

Евнух ни разу не оглянулся, чтобы посмотреть, идёт ли за ним Харальд. Он вышел из большого зала и, после долгого извилистого перехода по мраморным коридорам, остановился перед тяжёлыми деревянными двустворчатыми дверями с позолоченной отделкой. Он потянул за жёлтый шёлковый шнур, свисавший у дверного косяка; к изумлению Харальда, двери бесшумно раздвинулись, словно по смазанным рельсам. Даже не взглянув на Харальда, евнух закатил глаза в сторону проёма.

В комнате было светло, непривычно тепло и влажно; вдоль стен тянулись мраморные скамьи и ниши. У дверей ждали двое юношей в коротких белых туниках. «Одежда», — произнёс один из них, пытаясь говорить по-скандинавски с сильным акцентом. Жестами он показал Харальду, чтобы тот снял одежду. «Человека не моют перед тем, как бросить в темницу», — подумал Харальд со сдержанным облегчением. И всё же он не мог отделаться от ощущения, что смерть, пусть даже благоухающая и облачённая в шёлк, крадётся здесь. Он вспомнил слова Глеба. Грики никогда ни в чём не были прямолинейны.

Харальд разделся и прошёл через дверь в конце комнаты. Его встретил поток горячего, насыщенного паром воздуха. Глаза наполнились слезами, и на мгновение он подумал, что на него нападут. Затем его осенило чудо этого места. Большой купольный зал был почти полностью заполнен ярко-голубым бассейном; на дне бассейна мерцала иллюзия – вьющийся зелёный сад, изображённый разноцветными плитками.

Харальд наслаждался очищающим теплом и холодной водой; как давно он не парился? Боль в затылке утихла, превратившись в тупую боль, и он начал собирать свои разрозненные мысли. Отбрось страх, сказал он себе. Представь, что ты пришёл как предводитель пятисот варягов, а не как осуждённый преступник; они держали тебя в своей власти на улице, и всё же посмотри, где ты теперь. У тебя есть инструмент, чтобы служить грикам, и у них явно есть богатство, чтобы служить твоим целям. Но почему на каждый вопрос, на который дан ответ, появляются два новых? Кто такой Никифор Аргир? И что именно грикам не хотелось, чтобы ты увидел?

Закончив купание, Харальда вытерли полотенцем, расчесали и натерли душистым маслом, а затем одели в длинную тунику из тончайшего белого шёлка; высокий воротник был украшен богатой вышивкой. В мраморном зале его ждали два евнуха, оба на удивление дородные, вместе с худым, как берёза, евнухом, который привёл его сюда изначально. Склонив голову набок, тощий евнух бросил на Харальда взгляд, словно его заставили смотреть на изуродованный труп. Он повернулся к остальным двум и сжал тонкие губы в жесте скучающего, едва заметного одобрения; затем его жалкие костлявые плечи слегка содрогнулись, и он засеменил прочь.

Два здоровенных евнуха стояли по бокам Харальда, и каждый из них твёрдо, но чинно уперся локтями. Коридор наконец превратился в просторную, залитую солнцем аркаду. Харальд прищурился, глядя на сверкающую поверхность белого мрамора. Он увидел пятна павлиньего моря, обрамляющие массивное сооружение, похожее на храм, в нескольких сотнях локтей от него. Затем он повернулся налево. Он ахнул и точно понял, где находится.

На пологом склоне раскинулась сверкающая шкатулка с драгоценностями – целый город. Фантастические разноцветные здания стояли на зелёных террасах, украшенных аккуратными рядами цветущих деревьев, мерцающими лазурными прудами и бассейнами, а также клумбами с ярко-красными цветами. Десятки куполов, поддерживаемых колоннами из блестящего нефритово-зелёного мрамора или тёмно-сливового порфира, образовывали закрученные узоры, столь искусные и замысловатые, что казалось, будто они были нарисованы на фоне моря и неба. Здесь, в волшебном городе внутри Великого города, находилась резиденция Императора.

Евнухи сжали их хватку и повели Харальда к чудовищному зданию прямо перед собой; шесть белых колонн, таких огромных в обхвате, что будь они полыми, человек мог бы построить в них комфортабельный дом, возносились к мраморной крыше на головокружительной высоте. Под портиком двухэтажные серебряные двустворчатые двери, украшенные рельефными изображениями свирепых орлов в доспехах, были окружены идеальным, неподвижным полукругом могучих, темноглазых мужчин в полированных стальных нагрудниках и стальных шлемах. Харальд с острым взглядом в груди разглядел смуглые, незнакомые лица стражников; эти люди были хазарами, с родины Сераха. Бронированная арка на мгновение раздвинулась, пропуская Харальда и его эскорт. Огромные двери раздвинулись так же бесшумно, как и в бане.