«Мне сказали, что привезли очень хорошие соболиные шкурки», — сказала Мария. «Я собираюсь выкупить их на три пальто, даже если мне придётся продать виноградник, чтобы заплатить за них. Конечно, в следующем году цена снизится, когда русы вернутся в большем количестве, но сколько бы я ни сэкономила на соболях в следующем году, этой зимой меня не согреет».

Русы могут никогда не вернуться, по крайней мере, для торговли. Эммануил говорит (Эммануил был камергером Феодоры; хотя он и сопровождал её в изгнание, он всё ещё поддерживал бесценную сеть осведомителей среди евнухов императорского дворца), что и великий доместик, и друнгарий императорского флота были за то, чтобы напасть на русский флот в Босфоре этим утром. По-видимому, манглавит был убит одним из набранных им варягов, и теперь убийца командует всем русским флотом. Утверждается, что этот варяг — опасный капёр и «враг христианства».

Мария фыркнула с отвращением. «Я бы считала убийцу манглавита другом Рима».

«Возможно, так. Но военная клика и её покровители-дхинатои всё ещё ищут повод для столкновения».

«Что говорит Джоаннес?»

«Он пока их удерживает. Как обычно, его истинные интересы неясны. Думаю, он может использовать русов, чтобы договориться с динатами, а затем отдать их. Если Иоанн и динатами когда-нибудь придут к соглашению, я буду опасаться за жизнь сестры». Феодора поджала тонкие губы старой девы. Она была высокой, с угловатым телосложением и непропорционально маленьким лицом; её незрелые, скуластые черты лица придавали ей вид ребёнка, доросшего до среднего возраста, так и не достигшего зрелости. Хотя Феодора была моложе своей сестры, императрицы Зои, она часто казалась Зое достаточно взрослой, чтобы быть её матерью. «Как поживает моя сестра?» — спросила она.

«Недовольна. Муж уже почти месяц не ночует у неё».

«Я надеялась, что она обретет... мир с ним. После Романа...» Феодора замолчала и поскребла шершавый камень шелковой туфлей. «Ты счастлива, дорогая?»

«Кажется, я влюбился». В этом заявлении была какая-то странная меланхолия.

Теодора улыбнулась, хотя её лицо, казалось, было способно лишь на иронию, а не на искреннее веселье. «Это один из них, или оба?» Она посмотрела вниз, на неухоженный двор прямо под балконом. Александрас и Джорджиос выглядели как мальчишки, собирающие урожай; они счищали толстый слой плюща с обветшалой статуи древнеримского божества. «Я сразу поняла, что этот кареглазый юноша влюблён в тебя».

«Это он», — ошеломленно произнесла Мария.

«Дорогая, ты же знаешь, я всегда старалась тебя не осуждать. Но будешь ли ты осторожна? Я думаю о своей сестре и о том, как всё могло бы быть иначе…» Мария знала, что Феодора имела в виду свою старшую сестру Евдокию, которая зачала ребёнка вне брака, родила в монастыре и вскоре умерла. Всегда говорили, что ребёнок родился мёртвым, хотя Мария иногда задумывалась, не усыновила ли его какая-нибудь простая семья, и теперь, забыв о своей императорской судьбе, он жил гораздо счастливее, чем могла бы когда-либо наслаждаться его мать.

«Я знаю все меры предосторожности, — сказала Мария. — В Александрии даже есть врач, специализирующийся в этой области».

«Я имею в виду не эти предосторожности, дорогая, и даже не те меры, которые нужно принимать, чтобы защитить сердце. Я имею в виду предосторожности души».

Мария неопределенно кивнула и принялась рассматривать ряд русских кораблей в гавани.

«Это позор небесам. Кристр, прости меня, но это позор небесам». Ульф покачал головой и уставился на него.

Великий Город пылал в ночи. Сколько огней? Достаточно, чтобы у причалов, где носильщики всё ещё сражались с мешками, бочками и тюками, было светло, как днём; достаточно, чтобы превратить зачарованную корону города в ослепительную вселенную. Занавеси и гирлянды мигающих огней простирались по холмам до самого горизонта. Звёзды в чёрной, как стекло, ночи были едва различимы по сравнению с этим.

Харальд позволил мальчику встать перед этим видением; мужчина, командующий флотом, отдал приказ и ускользнул, чтобы дождаться рассвета. Мальчик стоял в чернильной ночи и увидел сон – сон каждого норвежского мальчишки о далеком, волшебном Миклагарде – ставший явью.

«Харальд!» — Глеб отчаянно ковылял по трюму, лицо его было перекошено. Дыхание было почти апоплексическим, и ему пришлось несколько раз прочищать горло, прежде чем он смог заговорить. «Это Ляшко. Он купец из Новгорода и дурак…»

Харальд быстро вспомнил, кто такой Ляшко: он был таким же круглым, как и высоким, с тупым носом и сальной лысиной. Он мешал всем с самого острова Святого Григория, то отставая, то исчезая из виду впереди колонны, пока Харальд не пригрозил заковать в цепи и его, и его столь же глупого кормчего. После этого он просто приплывал каждый день, чтобы поворчать о «неправильном курсе».

«Да, тот самый», — сказал Глеб, заметив узнавание в глазах Харальда. «Напоил себя и своих людей. Говорит, что идёт в город искать греческих шлюх. Порази меня Перун, если он не угрожал моей жизни, когда я пытался его остановить!»

Харальд оставил Глеба далеко позади, когда он бежал по мосту из связанных вместе русских кораблей, перепрыгивая через перила. Чертов дурак Ляшко. После того, как они вошли в гавань тем днем, Харальда вызвал чиновник, названный «Легатарием префекта города», бледный, изможденный человек, одетый в самое замысловато вышитое шелковое одеяние, которое Харальд когда-либо видел; хотя легатарий просто смотрел в какую-то метафизическую даль на протяжении всей беседы, его переводчик (первый встреченный ими византиец, говорящий по-скандинавски и не являющийся евнухом) издал длинный список директив, которые Харальд и его люди должны были соблюдать в соответствии с византийско-русским договором. Византийские чиновники прямо приказали им связать свои корабли вместе и оставаться на якоре в середине гавани, пока не будет проведена полная опись их грузов и команд; Любое судно, покинувшее строй, по словам переводчика, должно было считаться «разбойником и должно было быть пресечено подразделениями Имперского флота». Остаток дня Харальд провел, доводя до сведения каждого судовладельца и лоцмана византийские приказы. Стоит одному-единственному кораблю выйти из строя, и затаившиеся дромоны могли быть спровоцированы на атаку всего флота русов.

Харальду, должно быть, пришлось перепрыгнуть через сотню оград, прежде чем он увидел команды, столпившиеся на кораблях рядом с судном Ляшко. Он пробирался сквозь возбуждённую, бормочущую толпу, и по ней разносились возгласы: «Это он, это он!», «Хакон-Убийца!» и «Могучерукий!». Он добрался до проёма в ряду сцепленных кораблей и посмотрел на мутную воду. Ничего.

«Он так и ушёл, ярл!» — сказал старый, скрюченный пилот с повязкой на глазу, энергично хлопая себя по рукам. «Никто их не мог остановить! Эловит, вон там, — он указал на мальчика с обмотанной вокруг руки тканью, — «хорошо порезался. Они нас убили!»

Кристр, проклятый Ляшко. Харальд продолжал всматриваться в чёрную воду между линией русских кораблей и гаванью, но ничего не мог разглядеть; огни гавани освещали не всю водную гладь, и даже Ляшко не был настолько глуп, чтобы войти туда с фонарём, светящим на мачте.

«Закройте эту брешь!» — крикнул Харальд. «Установите факел или фонарь на каждой перекладине и поддерживайте их горение. Мы должны убедить гриксов, что ренегат только один!»

Прибыли Халльдор и Ульф, оба запыхавшиеся. Халльдор позаботился о том, чтобы приказ Харальда дошёл до конца. «Найдите лекаря для этого мальчика», — сказал Харальд Ульфу. Он снова посмотрел на воду и ему показалось, что он увидел силуэт речного судна русов на фоне струящегося с причалов света. Но силуэт убегающего снова растворился в ночи.

На мачтах кораблей русов начали загораться огни. Словно в ответ, перед и позади кораблей русов на расстоянии нескольких сотен локтей зажглись ряды фонарей. Харальд с ужасом смотрел на пылающие огни. Огни были парными, по одному на каждой мачте могучих дромонов . Звери зашевелились в ночи.

Дромоны ревели , как и днём, но их огни оставались неподвижными, словно чёткое, неподвижное созвездие на фоне тёмной воды. Харальд всматривался в сверкающую шеренгу, высматривая движение. Звери снова заревели. Харальд снова увидел стремительный серый силуэт корабля Ляшко.

Два огонька пришли в движение, минуя неподвижный ряд таких же пар. Они двигались в сторону исчезающего силуэта. Двойные огоньки быстро двигались, направляясь на восток почти в тысяче локтей от них.

В одно мгновение ночь сменилась днём. С свистом и ревом жидкая комета, словно обжигающая, взрывающаяся огненная радуга, пронеслась над водой. Огромное огнедышащее рыло дромона сверкало , словно расплавленное золото. На другом конце ужасной дуги корабль Ляшко взорвался, превратившись в вулканический столб пламени.

Огненный ураган почти мгновенно уничтожил снасти корабля русов и человеческие тела, которые на ужасный миг застыли в адском пламени. Снова наступил дневной свет, и вода вокруг окутанного красной вуалью силуэта судна загорелась. Не успело померкнуть сияние второй огненной радуги, как из дромона чудовищным выдохом вырвался третий столб пламени.

Корабль Ляшко, нагруженный воском, просто взорвался. Огненный шар с грохотом взмыл обратно в небо и покатился к небесному своду. Лишь обломки дерева остались гибнуть от пылающих вод.

Ряды двойных огней, выполнив свою работу, погасли, оставив после себя пылающую пленку, освещающую пелену, словно одинокий, жуткий всплеск из самых темных глубин моря.

Харальд провёл остаток ужасной ночи, глядя на пылающий город с носа своего корабля. Дракон, которого я убил, сказал он себе, был всего лишь игрушкой моего разума, порождением моих мыслей. Сегодня ночью я видел настоящих драконов, созданных людьми, и они бесконечно ужаснее. И как, если придётся, я когда-нибудь их уничтожу?

Спины носильщиков блестели, облитые жаром послеполуденного солнца. Харальд беспокойно стоял на причале, пытаясь восстановить ощущение земли под собой. Он думал, что никогда не привыкнет к шуму этого города. Это был человеческий водопад, который ревел, визжал и гудел беспрестанно.

«Ещё пять бочек, и готово!» — пропел Глеб самым радостным голосом. «А потом будем пить греческое вино, и утром у всех будут болеть головы!»

Харальд собирался обратиться к Халльдору и попросить его проверить, как идёт разгрузка остальных варяжских кораблей. Им всем нужно было собраться и обсудить...

«Харальд Нор-брив».

Харальд изумлённо уставился на него. Темноволосый человечек, дергавший себя за рукав, был похож на сурка: смуглым, волосатым лицом и ростом не больше пятилетнего норвежского мальчика. На нём была грязная бледно-жёлтая шапочка, повязанная лентой, и выцветший жёлтый шёлковый халат с несколькими дырами и разрывами. Он словно только что вылез из норы, но говорил по-скандинавски!

«Быстрее, быстрее, Харальд Норбрив. У тебя пятьсот варягов, призванных вместе с тобой. Никифор Аргир знает; действительно знает». Сурок-человек указал на вершину города, где бесконечной чередой тянулись величественные дворцы. «Никифор Аргир. Да, конечно, знает». Сурок-человек заговорщически усмехнулся. «Ну, он хочет все пятьсот. Да, да, ты правильно понял – все пятьсот». Сурок-человек отчаянно дёрнул Харальда за рукав и попытался притянуть его ближе. От него пахло рыбой. Голос упал до хриплого шепота. «Никифор Аргир предлагает вам по пять безантов за каждого человека и жалованье, состоящее…» Сурок-человек замолчал, и его тёмные зрачки испуганно расширились. Он втиснулся за Харальда.

Харальд обернулся на стук копыт, доносившийся с мощёной улицы, тянувшейся вдоль пристани. На ослепительно белых конях отряд из примерно двух десятков мужчин в коротких красных туниках, бронзовых нагрудниках и килтах из кожаных полос разгоняли поток машин у причала. Они были вооружены короткими колющими мечами и длинными копьями, на которых развевались алые с золотом знамена.

Всадники остановились в нескольких шагах от Харальда. Один из всадников выехал вперёд, осадил безупречно выхоленного коня и посмотрел на Харальда сверху вниз. У всадника были коротко стриженные тёмные волосы и борода, а также упругая, жёсткая, загорелая кожа. Его жёсткий, немигающий взгляд был цвета Русского моря на рассвете.

Всадник оглядел Харальда и увидел съежившегося маленького Сурка. Он разразился яростью, явно ругаясь, опустил копье, дразняще ткнул Сурка и заставил его бежать прочь. Затем он повернулся к красивому, широкогрудому блондину в первом ряду позади себя и быстро заговорил. Харальд услышал слова Никифора Аргира, Варяга и Базилевса . Темноволосый всадник, казалось, ничуть не удивился, но светловолосый улыбнулся, обнажив безупречные белые зубы, и покачал головой.

«Арал-тес... Орк-вит. Со-ри. Нет... говори Тавро-Скиф».

Темноволосый мужчина поднял руку. «Подождите».

Харальд понял грубый выпад в сторону своего имени и послания. Но Тавро-Скиф? Неужели это греческое название для скандинава? Пока Харальд размышлял, из потока машин у причала вышли ещё две фигуры и направились к нему; двое мужчин изящно подобрали полы своих длинных, до самой улицы, синих шёлковых туник и осторожно пробирались по мостовой, словно по коровьему навозу. Харальд сразу узнал высокомерно-задумчивого легатария, который так старательно игнорировал его накануне, и невысокого светловолосого переводчика, который объяснял ему условия договора.

Как и накануне, переводчик нёс стопку документов, написанных на необычной, очень тонкой и гибкой плёнке, непохожей ни на один пергамент, который Харальд когда-либо видел; аккуратно нанесённые чернилами символы словно суетливо носились по странице, словно насекомые. Переводчик немного поговорил с темноволосым всадником. Харальд ощутил сдержанную, но всё же вполне очевидную враждебность между ними; он также с большим интересом отметил, что легатарий игнорирует византийских всадников так же властно, как и русских варваров.

Темноволосый всадник полез в кожаную сумку, прикреплённую к седлу, и достал сложенный документ необычного пурпурного оттенка, перевязанный шнурком и скреплённый двумя печатями в форме монет: одна из красного воска, а другая, по-видимому, из свинца, а может быть, даже из олова. Он передал его переводчику.