У Харальда закололо в паху. Она вспомнила его слова в Киеве. «Лебедь — белая птица», — ответил он, изогнув шею в воздухе. «Благородная и белая. И нежная». Он снова коснулся её.

Её прямой торс слегка покачался. «Сэра», — сказала она, коснувшись своей груди.

Её имя не было похоже ни на одно скандинавское, и оно звучало прекрасно и таинственно. Он на мгновение подумал об Элисеветт, но она была далёким воплощением холодной красоты, ледником, угасающим до полоски ледяного света за горизонтом. Сэра.

Рука Сераха жгла и холодила грудь. Тело похудело, как сегодня, когда он летел над рекой. Но теперь страха не было.

Сэра, словно волшебница, зашуршала, белое обнажая белое. Она отбросила льняную нижнюю юбку. Тёмные волосы упали на лицо Харальда. Сэра поправила его штаны. Неподвижный воздух ощущался, как летний морской ветер, обдувая его наготу. Он был твёрд, как древко топора. Тело Сэры окутывало его, словно шёлковая драпировка.

Это было не похоже на два предыдущих раза. Первый, с шлюхой, был бессмысленным уроком искусства, которым должен владеть король. Элисеветт была страстью, которая пронеслась, словно поток, прежде чем взорваться в момент болезненного, неуловимого экстаза. Сегодняшний вечер был глубоким озером, тёмным и тёплым, и в нём Сэра скользила по его покалывающей плоти, затягивая всё глубже в переливающуюся черноту. Есть другое место, прошептал Харальд себе под нос. Не то холодное, тёмное место, где таится дракон. Место, которого он никогда раньше не чувствовал, место, куда его могла взять только женщина. Он погрузился глубже в эти глубины, его наслаждение стало более жидким и томным, лишь один стальной стержень остался в его теле. На мгновение он подумал, не таится ли здесь опасность, но Сэра обняла его и прошептала, и мысль унеслась тёплым потоком.

Долго ещё они обнимались, прислушиваясь к вздохам и шипению Днепра. Наконец Сэра наклонила голову, чтобы посмотреть ему в глаза, и сказала: «Сэра. Принцесса. Хазар». Её палец нежно коснулся его груди. «Хар… Харальд…?»

Харальд снова прижал её к себе. «Харальд, принц», — отчётливо прошептал он, понимая, что она не представляет угрозы, и желая, чтобы она поделилась с ним тайной, которую он ценил так же дорого, как жизнь. «Как и ты, я далёк от своего народа».

Она поняла, и эта новая связь возбудила желание. Её руки начали царапать его грудь. Её губы пожирали его лицо и шею. «Харальд, принц», — прошептала она ему на ухо, голос её был полон страсти. Её губы скользнули вниз по его груди.

Никто из них не услышал ни легкого колыхания шелковой занавески, ни грациозных шагов в ночи.

«Я увижу его, Никита».

Евнух поклонился, и двери за ним захлопнулись. Мария повернулась к Ате, своему хироманту. «Это Джорджиос. Тот, который мне нравится». Ата усмехнулась; зубы у него были очень плохие, хотя ему вряд ли было больше тридцати. Он встал, разгладил складки на мантии, коснулся лба рукой, поклонился и тоже вышел из комнаты. Через мгновение появился Джорджиос. На нём была форма Императорской Схолы: тисненый золотой нагрудник поверх малиновой туники с короткими рукавами и короткий кожаный килт. Загорелое лицо раскраснелось от напряжения; вероятно, он ехал верхом.

Мария поцеловала его в лоб и откинула назад его светлые локоны. «Зачем ты пришёл? Александрос с тобой?»

Глаза Джоджио были дикими, как у загнанного оленя. Он заикался. «Я… я люблю тебя. Все мои мысли только о тебе. Ты поглощаешь меня. Я не могу смотреть на тебя». Его шея напряглась. «Я больше не могу есть. Ты… любишь Алекса?»

«Александрос мне отвратителен. Он грубиян». Лицо Марии не выражало никаких эмоций. Она была безмятежна, как мраморная Афродита, но ещё прекраснее.

Джорджиос быстро заморгал, словно ему дали пощечину. «Тогда почему... почему...?»

«Я хочу причинить тебе ту же боль, которую ты заставишь страдать мне».

Джорджиос снова моргнул.

«Ата говорит, что судьба и любовь уже однажды пересеклись для меня. Хотя он не мог этого знать, он прав. Теперь он говорит, что моя следующая переправа соединит судьбу, любовь и смерть. Он говорит, что мужчина погубит меня своей любовью. Светловолосый. Может быть, ты и есть этот мужчина». Она помолчала. «Я почти уверена, что люблю тебя».

Джорджиос задрожал, словно вот-вот упадёт. Прошло мгновение, прежде чем он смог заговорить. «Я бы никогда… Я обожаю тебя, я боготворю тебя, я бы скорее умер, чем…»

Мария приложила пальцы к губам. Её глаза горели, как синее пламя. «Я знаю», — прошептала она. «А теперь уходи. Я не увижу тебя несколько дней. Но знай: когда ты думаешь обо мне, я думаю о тебе. А теперь уходи».

Джорджиос, пьяный, направился в вестибюль. Когда евнухи раздвинули двери, инкрустированные слоновой костью, он обернулся и умоляюще посмотрел на Марию. «Сегодня ночью я сплю с Александром», — сказала она ему.

«Эта дыра не глубже мужского члена», – сказал Халльдор. Его слова хлестнуло жгучим, солёным порывом ветра. «Но много людей погибло в ней». Он кивнул на Харальда, угрюмо глядящего на синие волны Русского моря. «Хорошо, что хазарка уехала в Херсон. Он был с ней всего пять дней, но к концу этого срока я стал бояться за него больше, чем когда он был на площади смерти с Хаконом».

Ульф нежно улыбнулся. Три недели назад они вышли из широкого устья Днепра в Русское море и отправили отряд из двадцати лодок в Херсон. Харальд организовал перевозку для хазарской девушки и, прощаясь с ней, расцеловал её лицо и волосы, а затем, наблюдая, как её корабль исчезает на восточном горизонте, по его лицу побежали слёзы. Многие из присутствующих были потрясены этой слабостью своего нового героя; воин должен прощаться с женщиной улыбкой и мудрым замечанием. Пусть тоскует. Но Ульф сам знал сердце поэта и отправился к мужчинам, чтобы объяснить, что та же страсть, что сжимала грудь Хакона, словно птичью, сделала грудь Харальда нежной к женским прикосновениям. Через несколько дней среди варягов вошло в моду оплакивать утраченную любовь, о которой они месяцами почти не вспоминали.

Харальд застыл на носу, словно статуя. Глеб посмотрел на него, затем на Ульфа и Халльдора и сплюнул. «Что ж, — прорычал он, — он скоро встретит женщину, которая заставит его забыть обо всём остальном». Он сделал эффектную паузу. «Город Императриц». Он указал на юг, где береговая линия представляла собой лишь тёмную зеленоватую линию на горизонте. На западе восходящее солнце пробило ослепительную дыру в сплошной пелене дымчато-голубого неба. «К середине утра мы достигнем пролива на том берегу. Это пролив, который греки называют Босфором. В конце его, в половине дня пути к югу, находится Город Императриц. Я никогда не забуду, как впервые увидел его».

«Смотри. Ещё один», — сказал Халльдор. Он повернулся к корме и указал в стального цвета небо. Почтовый голубь сделал последний вираж, прежде чем взлететь на юго-запад. «Это уже пятая птица, которую посол Грика отправил со вчерашнего утра».

«Он говорит им, чтобы они подготовили нам прием», — сказал Глеб.

«Какого рода приветствие?» — спросил Харальд. Он покинул своё одинокое место, пока Ульф, Халльдор и Глеб были заняты голубем. «Вот это-то меня и беспокоит».

«Ну, я рад, что тебя беспокоит что-то помимо этой девицы», — сказал Глеб. Он сплюнул и улыбнулся, как отец, прощающий глупого сына. Но тут же его податливое лицо скривилось от беспокойства. «Я бы сказал, что мы в опасности. Хотя бы потому, что не знаешь, что у этих греков на уме. Они народ нервный, никогда не доверяли русам, и эта история с их Манглавитом, о которой они, конечно, уже знают, не может не тревожить их. Это видно по поведению их посла».

«Именно так», – подумал Харальд. Последние три с половиной недели византийский торговый посол отвергал все попытки связаться с ним, отвечая лишь коротким «Сохраняйте курс». Более того, ни посла, ни переводчика Григория они не видели с тех пор, как покинули остров Святого Григория.

«Можем ли мы сразиться с ними?» — спросил Ульф.

Глеб потёр свои рыхлые щеки. «Задолго до того, как я совершил свой первый поход по Днепру, русская эскадра напала на греческий флот прямо перед городом-государством Императрицы. Но это были быстроходные корабли, на которых служили тысячи варягов; шведов, кажется. Уже тогда греки умели вызывать молнии с небес и поджигать воду. Говорят, можно было пройти по берегам Босфора, чтобы поплавать, и ноги твои не коснутся ничего, кроме тел моряков, как греческих, так и русских. Десять кораблей вернулись в Киев. Тогда-то император и великий князь и решили, что мир лучше такой резни».

«Тогда этот договор защитит нас», — с надеждой сказал Ульф.

«Если только они не считают смерть своего Манглавита нарушением этого договора; более того, актом агрессии против того самого императора, которому служил Хакон», — добавил Харальд.

«Мы даже не знаем, кто сейчас император», — сказал Халльдор. «Почти наверняка Базиль Болгаробойца мёртв». Болгаробойца правил Византией так долго, что стал легендой даже на далеком севере, задолго до рождения Харальда. «Всё, что мы знаем, — это рассказы о бормотании Хакона, когда он был пьян, о втором и даже третьем императоре после Базиля Болгаробойца, и что-то о «шлюхе-суке», которая очень сильно поспособствовала этой смене императоров». Халльдор оглядел группу и, как обычно, беззаботно пожал плечами. «Бывают моменты, когда человек оказывается вдали от укрытия в безлунную ночь, с мокрым трутом. Ему ничего не остаётся, как ждать солнца».

Харальд завидовал врождённому спокойствию Халльдора так же сильно, как ненавидел свою мучительную беспомощность. Он не был Халльдором, но знал, что Халльдор прав. Им оставалось только ждать. И наблюдать. «У кого самый острый глаз?» — спросил он Глеба. «Поднимите его на мачту».

Глеб отдал приказ, и Блуд, молодой славянин-гребец, словно обезьяна, вскарабкался на мачту и встал на вершине единственной поперечины, к которой был подвешен развевающийся квадратный парус. Блуд радостно помахал товарищам внизу, а затем внимательно вгляделся в пустынное русское море.

«Боспор». Глеб указал на теперь отчётливо видимую трещину в зелёной полосе мыса. Он приказал следующим кораблям – по последним подсчётам, из почти пятисот, покинувших Киев, осталось сто пятьдесят четыре – сделать широкий поворот направо и сомкнуть строй. Солнце поднималось к зениту, и вода сверкала. Небо было безупречного лазурного цвета. Вскоре стало очевидно, что Босфор составляет добрую четверть или даже треть гребного захода. Десятки небольших лодок с квадратными и треугольными белыми парусами курсировали вдоль береговой линии. Разрозненные скопления белых зданий мерцали на высоких, поросших травой, усеянных деревьями откосах ближайшего берега; некоторые из этих кажущихся пригородов Великого города были обширнее любого города, который Харальд когда-либо видел, кроме Киева. Примерно через час Босфор сузился до нескольких тысяч локтей. Огромные здания, разбросанные по мысам, стали отчётливо видны; Купола, подобные куполам собора Ярослава, хотя и гораздо большего размера, возвышались из древесины цвета тиса.

«Вперёд! Вперёд! С носа!» Блуд выглядел как бешеная морская птица, прыгая на поперечине, размахивая свободной рукой и крича до посинения. Харальд бросился к мачте, схватил канат и подтянулся к деревянному шпилю.

Сначала это казалось ожерельем на воде, сверкающим на солнце. Через несколько минут драгоценности стали различимы как позолоченные носы кораблей с закруглёнными очертаниями. Драконы, словно корабли скандинавских королей. Но на всём севере таких кораблей было всего несколько. Теперь же их были сотни, разбросанные по всему Босфору.

Глеб бодро вскарабкался на мачту, его хромота не мешала ему в снастях. Он нахмурился, разглядывая пляшущее на воде золото.

Флотилия быстро приближалась. Харальд насчитал, возможно, сотню крупных кораблей, окружённых несколькими сотнями более мелких вспомогательных судов. Хотя расстояние было ещё слишком велико для точного определения длины, самые большие корабли явно были огромных размеров: с двумя рядами вёсел, двумя мачтами и фигурами, похожими на огромных золотых зверей – возможно, пантер или медведей – на носу и корме.

«Дромоны Имперского флота». Глеб говорил так, словно описывал огромную волну, катящуюся на них, природное явление, которое человек мог лишь беспомощно проклинать в последний миг своей жизни. «Броненосцы».

«В каком строю?»

Глеб прочистил горло и сердито прорычал: «Боевой порядок».

Если нам суждено погибнуть, сказал себе Харальд, мы не облегчи им задачу. Он крикнул Халльдору: «Мы не должны провоцировать! Подними паруса, но не убирай их. Весла и оружие наготове, но не на виду. Держите людей на месте, чтобы быстро свернуть паруса по моему приказу. Мы подождем их, но если они подойдут ближе, чем на две тысячи локтей, мы уберем паруса и поплывем к берегу. Этим большим кораблям будет трудно маневрировать у мыса!»

«И эти русские корыта тоже!» — ответил Халльдор. Затем он отдал приказы по строю. Через несколько минут вся русская торговая флотилия остановилась и покачивалась, словно огромная стая водоплавающих птиц, отдыхающая на воде. Имперские корабли продолжали наступать, их строй был безупречен, весла рассекали воду в точном ритме. Харальд видел, как на палубах сверкает металл, и как отдельные фигуры карабкаются туда-сюда. Расстояние сократилось до трёх тысяч локтей. По воде разнёсся грозный, похожий на рев быка, рёв.

Две тысячи пятьсот эллов. Харальд посмотрел на Глеба. Глеб лишь покачал головой и пошевелил челюстями. Слава Перуну, что он выпросил у Ярослава достаточно золота, чтобы его внукам никогда не пришлось смотреть свысока на разъярённую морду императорского дромона. Если его смерть могла это купить, то смерть ему конец.

Две тысячи двести. Дромоны снова взревели, громче, словно злобно хмурящиеся золотые струи превратились в существ, которых они напоминали. Две тысячи сто. На отметке в две тысячи эллов Харальд замешкался и решил ещё немного подождать. Он не умел точно оценивать расстояние. Ещё несколько сотен эллов дадут им время добраться до берега.