Харальд сжал рукоять топора обеими руками. Хороший, крепкий дуб, он мог защитить его от дюжины ударов, прежде чем разлетится в щепки. После этого Хакону не понадобится ничего, кроме умения палача.

Хакон нежно погладил ярко-синий, почти фосфоресцирующий клинок. «Подойди и поцелуй эти губы, милый Зелёный Лес», — насмешливо сказал он, поджав толстые губы и презрительно целуя их. «Мой жезл ран сначала отрежет тебе нос. Потом уши. Потом руки…»

«Тогда возьми мой нос, любитель свиней!» Харальд с криком бросился вперёд, решив не просить пощады в пасти зверя, решив умереть с мужеством, достойным королей, живших до него, и славных людей, которым вскоре предстоит разделить с ним его смерть. Синий свет клинка Хакона сверкнул перед его глазами. Щека зачесалась. Он скользнул по щиту Хакона. Ответный удар Хакона соскользнул с древка топора и вонзился в предплечье Харальда. Глубоко, слишком глубоко. Харальд уже чувствовал, как кровь стекает по рукаву его кольчуги.

«Я тебя изрублю, Гринвуд! Кусочек за кусочком, Гринвуд! Я буду тебя кромсать, пока не останется только твоя задница! А потом сделаю из неё браслет и подарю твоей матери!»

Теперь удары обрушились на плечи Харальда, истощая его руки, ослабляя его настолько, что его можно было кромсать по кусочкам, медленно, без всякого достоинства. Металлический звон перешёл в быстрое, шумное крещендо. Удары Хакона колотили по его стальному шлему. Решимость убывала с каждым пульсом убывающей крови, Харальд пригнул голову, и удары обрушились на его спину и плечи, словно рвущие псы. Солнце померкло, и он последовал за отголосками воспоминаний в ночь.

Харальд медленно побрел по тёмной тундре смерти. На этот раз он зашёл дальше, чем когда-либо прежде. Его цель была возвещена ревом зверя, грохотом всего сущего, рушащегося в небытие. Взрыв обрушился на Харальда и швырнул его в жгучую жижу. Его лицо стало бесчувственным, словно сплошной лёд, и он ничего не слышал.

Кроме голоса. Он шепчет очень тихо: «Убей его. Убей зверя».

Руки Харальда замёрзли во льду, но он напрягся, размял их и с трудом поднялся на ноги. Руки онемели, а топорище горело, как раскалённое железо, но он заставил себя схватить его. Он вгляделся в бесконечную черноту и там, в ревущей пасти, увидел тёмное сердце дракона. Он сгорбился и бросился вслед за ним…

Когда Харальд вернулся к свету, боль в руках прошла, и на мгновение он задумался, почему его бьют по голове. Потом понял. Он толкнул руки вперёд, и тяжесть, которая на них давила, исчезла.

Почти расплющенный резким толчком Харальда, Хакон заерзал на месте, пытаясь удержаться на ногах. Он отшатнулся назад, уклоняясь от падения в реку. Его огненные зрачки озарились белым изумлением. На мгновение, всего лишь на мгновение, Зелёный Лес был зверем! Но Зелёный Лес не мог обладать Яростью. Она была только у Мара! Только у Мара! Хакон собрался с духом. Он всё ещё был Хаконом, чьи луны на лбу сияли звёздами очага, вороново-сатиром, громогласным глашатаем, рукой Великого Короля, уступающим только Мару Хунродарсону. Он шагнул за щит и отвёл меч назад, готовясь нанести последний, смертельный удар по шее Харальда.

В мире духов дракон издал чудовищный предсмертный вопль. Раздирающий землю рёв вырвался из горла Харальда. Рука Хакона, державшая меч, застыла, окаменев от нечеловеческой клятвы противника – звука, знакомого любому опытному воину, ужасающего звона благосклонности Одина. Топор Харальда взмыл высоко и обрушился, словно молния.

Щит Хакона был воздухом, миражом, возникшим на солнце. Он разлетелся на части, словно мякина. Его кольчуга превратилась в тончайший лист стекла, мерцающий, разбиваясь. Кожа его была лепестком, терзающим, а затем рвущимся. Кости – веточками. Клинок Харальда не замедлялся, пока земля, которая вскоре поглотит эти кости, наконец не воспротивилась его падению.

Не было слышно ни звука, кроме журчания Днепра о скалы внизу. Яркая артериальная кровь Хакона пузырилась вокруг древка топора, торчащего из огромной раны на его груди. Ноги его судорожно подрагивали.

Харальд склонился над павшим титаном. Губы цвета индиго раздвинулись, и зубы цвета слоновой кости застучали. «Мар…» — произнёс Хакон дребезжащим голосом. Кровь хлынула из его губ, и зубы больше не были белыми. «Мар, отомсти за меня…»

«Это последний из них», — сказал Халлдор, опуская полог шёлкового шатра Хакона, закрывая чернильно-синий клин неба. Даже в невозмутимом голосе Халлдора слышались усталость и раздражение.

Харальд повернулся к Ульфу, сидевшему рядом с ним на простом походном табурете: «Что ты думаешь, советник?»

«Я доволен», — сказал Ульф. «Я бы сказал, что лояльность двух десятков варягов будет под вопросом, и, возможно, за одним или двумя из них придётся присматривать. Но, думаю, твои уши подскажут тебе, что чувствует большинство».

Харальд улыбнулся. Варяги уже были полны рассказов о битве и невероятных выдумок о происхождении и прошлом своего таинственного нового воителя и предводителя. Было по меньшей мере с десяток язычников, молодых людей из небольших сельских общин Швеции, которые были твёрдо уверены, что Харальд — это Тор, принявший облик смертного.

«А русы?»

«Ну, по-моему, настолько хорошо, насколько это возможно. Они все последуют за Глебом, по крайней мере, пока мы не доберёмся до Русского моря. У нас есть заверения от ведущих торговцев. И ты, конечно же, наполнил их сердца радостью сегодня утром».

Да. Какой момент! Воцарилась гробовая тишина, пока Харальд преклонял колени над Хаконом. Когда кровь стекла, и ноги Хакона перестали дёргаться, никто не двинулся с места. Затем Глеб, с трудом разминая обвисшие щёки, подошёл к телу и торжественно плюнул на него. С этими словами толпа разразилась неистовым ликованием и хвалой. Затем варяги отнесли своего нового вождя к величественному шатру покойного Хакона и по одному входили туда, чтобы принести клятву верности и преданности. А затем появились русские купцы и торговцы, умоляя об уступках и прося Харальда разрешить споры.

«Теперь нам нужно беспокоиться только о реакции гриков, — сказал Халлдор. Он аккуратно чистил ногти коротким столовым ножом. — И о командующем Имперской Гвардией».

Харальд устало кивнул. Византийский торговый посол заметно отсутствовал среди бесконечной вереницы поздравляющих и просителей. Григорий же всё-таки пришёл. «Неофициальный визит, Харальд Нордбрикт», — поспешно прошептал маленький евнух. «Хочу выразить свою исключительную радость по поводу твоей победы над этим разбойником, радость, которую превосходит лишь острое беспокойство августейшего посла при известии о твоём триумфе. Он ненавидел манглавита, как и всех варваров, но с большим трепетом ожидает реакции, которую смерть Хакона вызовет у Мара Хунродарсона, человека гораздо более могущественного, чем даже августейший посол». Затем Григорий нервно огляделся. «Не уверен, что у меня ещё будет возможность поговорить с тобой неформально. Я хотел бы рассказать тебе, чего ты ждёшь, когда мы прибудем в Город Императриц, но боюсь, что фортуна всё ещё вертит колесо судьбы». Я уверен, что тот факт, что Манглавит с радостью принял ваш вызов перед множеством свидетелей, говорит в вашу пользу. Но в нашей Империи многое меняется. Планеты колеблются, и даже астролог не сможет предсказать, каково будет их окончательное положение.

Харальда меньше беспокоила судьба Византийской империи, чем куда более пугающая уверенность в том, что вскоре ему придётся встретиться лицом к лицу с Маром Хунродарсоном. Он вспомнил слова ярла Рёгнвальда: «Всегда найдётся другой дракон».

«И тебе следовало убить Греттира», — Халльдор продолжал чистить ногти, выслушивая наставления.

«Халльдор, ты не понимаешь связи между поэтами, — сказал Ульф. — А Греттир — всего лишь мальчик. Горький привкус его сегодняшних хвалебных речей сделает его лучше».

Харальд кивнул в знак согласия. Греттир буквально на коленях пришёл к Харальду, моля о прощении и возможности послужить. Харальд понизил его до должности управляющего, но пообещал ему чин скальда, если он проявит более достойное поведение.

«Что ж, — сухо сказал Халльдор, — спорить с поэтами так же бесполезно, как бодаться с лосем. Вот мой совет, и на этом я закончу». Он убрал нож обратно в ножны и встал. «Во всяком случае, это не срочное дело. Сон — срочное». Он осмотрел заляпанную кровью льняную повязку на глубоком ране предплечья Харальда; кроме этого и быстрого смывания крови с лица, раны Харальда ещё не были обработаны. «Я нашёл целителя для твоих ран. Эта целительница откуда-то с востока. Говорят, она очень искусная. Она немного говорит по-скандинавски». Харальду показалось, что он уловил какой-то знак в неумолимых глазах Халльдора. «Я сказал ей, чтобы она была рядом столько, сколько тебе понадобится». Халльдор повернулся и ушёл без дальнейших церемоний; Ульф обнял Харальда и последовал за ним.

«Соболиные волосы и лебединая белизна», – подумал Харальд, когда целительница вошла в шатер. Она была той рабыней, которую он восхвалял в Киеве. Её подбородок был высокомерно вздернут, а агатовые глаза смотрели прямо на него. Её льняная нижняя юбка мелькала, обнажая белые лодыжки. Её обнажённые руки обнимали небольшой резной деревянный сундук, сложенное полотно и серебряную чашу.

Она поставила сундук, бельё и чашу на походный табурет рядом с Харальдом. Стоя, пока он сидел, она смотрела чуть выше его глаз. Она была прекраснее Элисеветт, подумал Харальд. От её близости ему стало трудно дышать.

«Улетай». Голос её был высоким и мелодичным, с сильным акцентом, которого Харальд никогда раньше не слышал. Она жестикулировала изящными движениями тонких пальцев.

Харальд покраснел. Целительница, казалось, развеселилась и вежливо посмотрела ей в ноги, пока Харальд снимал свою пропитанную потом шерстяную тунику; под ней на нём были только штаны.

Она начала с более мелких ран. Он закрыл глаза, когда она умыла его лоб, и почувствовал сладкий запах её кожи, слегка пахнущей миррой. Она обработала неглубокую рану на его бедре, и ему стало неловко от того, как шевельнулось в паху.

Ее глаза с, казалось бы, невинным любопытством искали его взгляда. «Я называю тебя Ярлом?»

Харальд покачал головой. «Я не ярл. И у тебя больше нет господина».

Ее глаза подозрительно сузились. «Ты... не хозяин?»

«Я дал свободу всем рабам Хакона, — Харальд говорил очень осторожно, чтобы она поняла. — Ты свободна».

«Да», — гордо сказала она, словно он просто выразил естественное положение вещей. Она прижала свои прекрасные пальцы к груди. «Хазар».

Значит, подумал Харальд, она из пустыни. Хазары были гордым и благородным народом, некогда владевшим великой империей вокруг обширного внутреннего моря на востоке. Недавно их власть захватила раса всадников, о которых говорили, что они были такими же тёмными и свирепыми, как печенеги, но гораздо умнее.

«Тебе здесь не место, не так ли?» — сказал Харальд, почти обращаясь к самому себе.

«Поймали», — сердито сказала она. Видимо, она понимала норвежский лучше, чем могла на нём говорить. «Братья…» Она яростно взмахнула рукой. Их уничтожили. Вероятно, её продали норвежским торговцам в Хорезме.

Она снова нежно коснулась своей груди. «Принцесса».

Это слово, казалось, поразило сердце Харальда. Да. У неё был подходящий вид. Вероятно, она научилась исцеляться, перевязывая раны братьев. Её точно не воспитывали как служанку. Его грудь болела за неё, как в ту ночь в Киеве. « Я уже люблю тебя», – безмолвно признался он. Но я вижу, что у тебя есть другая любовь, и из-за неё ты никогда не сможешь быть счастлива с моей.

Дрожащим пальцем он коснулся её подбородка. Она не дрогнула. «Когда мы доберёмся до Русского моря, двадцать наших кораблей отправятся в Херсон. Я отправлю тебя с ними и позабочусь, чтобы оттуда корабль отвёз тебя на восток. Домой, к твоим».

Она поняла. «Домой», — сказала она. Её взгляд сместился, словно она увидела какой-то великолепный вид далеко за шёлковыми стенами павильона.

Закончив с мелкими ранами, она начала рыться в разбросанных по шатру вещах и наконец нашла наполовину полный бурдюк с вином. Когда она двигалась, свет лампы просвечивал сквозь её льняную юбку, и Харальд видел очертания её стройных боков и очертания груди. Она достала из ларца небольшой серебряный кубок и смешала с вином охристый порошок. Сначала она отпила немного, чтобы показать Харальду, что это не яд.

«Не ранена», — сказала она, стягивая с предплечья Харальда запекшуюся кровь. Рана была глубокой, но чистой. Она намазала её мазью из кувшина. Харальд почувствовал сонливость и облегчение. Он кивнул.

«Ложь». Она указала на кровать Хакона. Это была огромная деревянная рама с замысловатой резьбой, покрытая толстыми шелковыми покрывалами с пуховой подкладкой. «Отвратительно», – подумал Харальд, впервые увидев её этим утром. Ещё одна причина, по которой варяги Хакона, которым сегодня ночью предстояло спать на жёсткой земле под грубыми одеялами, так охотно поддержали узурпацию своего вождя.

Харальд покачал головой и поискал свою сумку со снаряжением. Он не мог найти её среди роскошного хлама Хакона. Ему очень хотелось прилечь.

Целитель, догадавшись о сомнениях Харальда, сдернул с кровати пуховые одеяла и расстелил их на полу рядом с собой. Харальд на мгновение задумался, не заставили ли её спать под ними. Он почувствовал себя очень хорошо. Он соскользнул с походного табурета и лёг на одеяла.

Целитель опустился на колени рядом с Харальдом и начал обматывать его предплечье чистым полотном. Свет позади неё придал её иссиня-чёрным волосам золотистый оттенок. Он поднял руку и кончиками пальцев коснулся её руки. Он не почувствовал ничего, кроме странного толчка, похожего на искры, которые вылетают от прикосновения к чайнику или ножу в холодный, сухой день.

Она вздрогнула от чего-то похожего. Она мгновение изучала чашку с лекарством, а затем допила остаток наркотического напитка. Вино осветило её губы ярким блеском.

«Сваа. . . лебедь? — спросила она.