Эйстейн и Олаф дали своё согласие, и Харальд Сигурдарсон, король Норвегии, величайший воин своего времени, объявил об этом своему войску. В теплеющем небе стая уток взмыла на юг, образовав острое тёмное V.

Последние бабочки сезона ещё порхали над зелёными берегами реки Дервент. Стэмфорд-Бридж, перекрёсток дорог, ведущих в Йорк, находился всего в нескольких метрах от него, по зелёной равнине. Харальд шёл пешком со своим новым маршалом Стиркаром и ярлом Тостигом. Невооружённое войско позади них насчитывало почти десять тысяч человек – нестройный, ленивый строй, часто терявший многих своих бойцов в манящих лугах и прохладной реке.

«Ты знаешь этого Вильгельма Бастарда, не так ли?» — спросил Харальд Тостига.

«Да. Герцог Вильгельм Нормандский женат на племяннице моей жены».

«Вы считаете, что его флот вторжения уже отплыл?»

«Они уже давно собрались у устья реки Дива. Погода задерживает. Или, возможно, осторожность Вильгельма. Но если они высадятся, норманны и их союзники станут фактором лишь после того, как мы победим моего брата. Мой брат не глупец. Он повернётся лицом к большей угрозе, не ослабев при этом. Герцог Вильгельм — искусный охотник. Ты — Харальд Суровый. Мой брат Гарольд первым встретится с тобой».

«Но пойдёт ли ваш брат на север, чтобы противостоять нам, или подождёт, защищая Лондон? Если он действительно так искусен, как предполагает его репутация, он подождет и позволит нам расширить свои границы».

«Он непредсказуем и быстро движется. Но если он придёт на север, у нас будет как минимум неделя, чтобы подготовиться к нему».

Харальд кивнул. «Придёт он на север или нет, я должен полагаться на добрую волю жителей Нортумбрии, которые прикроют мою спину. Вот почему никакие доспехи не помогут нам выиграть битву, которую я веду сегодня».

Король внезапно ускорил шаг и вышел вперёд Тостига. Королевский маршал Стиркар удержал Тостига. «Король желает посоветоваться сам», — прошептал Стиркар.

«Я его понимаю, — сказал Тостиг. — Я сам балую своих демонов. Когда жена со мной, они держатся на расстоянии. Полагаю, его дочь делает то же самое. Красивая дочь. Изменчивая. Мария».

Стиркар рассмеялся. «Мы говорим, что наш король и его дочь Мария настолько близки, что у них всего одна жизнь. Вы видите, как их взгляды встречаются за столом. Они знают, о чём думает другой. Он начинает предложение, она его заканчивает. Они оба смеются, когда никто другой не смеётся. Жаль, что он не может быть так же близок с её матерью. Королева Елизавета — прекрасная женщина».

Тостиг, казалось, нахмурился ещё сильнее. «Зачем он взял вторую жену?»

Стиркар пожал плечами. «Чтобы родить ему сыновей. После того, как Элисеветт родила ему двух принцесс, она больше не могла иметь детей. Харальд сказал, что знал двух женщин, приговорённых к тому, чтобы предложить свою любовь на алтарь государства, и он не допустит этого для своих дочерей. Поэтому он уговорил епископа согласиться – у него большое влияние на церковь, как вы видели, – и женился на будущей матери своих сыновей, не разводясь с Элисеветт».

«Да, я встречал ее. Тора. Благородная женщина».

«Элисеветт всё ещё имеет преимущество. Ты видел, как он позволил ей, и, конечно же, Марии, плыть с нами до Оркнейских островов, в то время как Торе пришлось попрощаться с ним в Нидаросе. Он любит Элисеветт больше всех своих жён, — ухмыльнулся Стиркар. — А она любит его больше всех своих мужей! Но понадобился бы ирландский писец, чтобы проследить ревность, разделяющую их».

«Говорят, он всегда любил гречанку».

«Это было до того, как я его узнал. Возможно, это одна из тех сказок, что придумали скальды».

Король долго шёл впереди, один, словно его влекли к «Стэмфорд-Бриджу» порхающие перед ним солнечные бабочки, а не зов нетерпеливых армий за спиной. Этот день стал его оправданием, его… воскрешением.

За эти долгие годы он столько раз задавался вопросом, почему судьба забрала Марию, а его пощадила. Постоянные ссоры с капризными ярлами; долгая, ожесточённая, безрезультатная война в Дании; чувство вины за Элисеветт – обстоятельства, которые никогда бы не возникли, будь он всего лишь мужчиной, а не королём. Столько раз он думал о Халльдоре и странном отречении своего друга и задавался вопросом, был ли Халлдор, возможно, самым мудрым из них всех. Именно Халлдор так и не оправился после той давней ночи, его всегда преследовало сожжённое и изломанное тело единственной женщины, с которой он так и не познакомился. Халлдор помог Харальду вернуть трон, а затем вернулся в Исландию, чтобы тихо жить на ферме. Харальд гадал, получил ли Халлдор известие о смерти Ульфа. Дорога жизни, столько поворотов.

И вот теперь эта дорога выровнялась, превратившись в великолепную осень. Сегодня наконец-то свершится то, о чём он так давно мечтал с ней. Для неё. Это была бы Империя Марии, той, что оставила своё имперское наследие, чтобы присоединиться к нему в том, что тогда было лишь обещанием, что для неё означало лишь смерть. Он гадал, одобряет ли она его сейчас; он знал, что за эти годы было много раз, когда она не одобряла. Это тоже был один из странных жизненных путей, путь, которым её дух прошёл через его жизнь. Иногда он мог протянуть руку и прикоснуться к ней; в другие моменты он даже не мог вспомнить её голоса. Он никогда не мог увидеть её целиком, но часто отчётливо помнил отдельные её части: пылающие зрачки, брови, похожие на крылья чайки, нежную белую внутреннюю сторону её бедра. Он думал о Марии, занявшей своё место в его жизни; она была такой же ясной, как его рука перед ним, не только молодая женщина, которой она была сейчас, но и младенец, ребёнок, юноша, каждый этап её жизни. Даже первая Мария не смогла бы быть так близко, быть созданной им, стать женщиной, пока он с изумлением наблюдал за ней. И всё же его дочь Мария не могла разделить с ним ту высочайшую близость, которую разделяла с ним другая Мария. Возможно, часто думал он, две Марии, дочь и возлюбленная, были разными сторонами одной души, что через него его первая Мария так глубоко тронула свою тёзку, что она ожила вновь, чтобы вернуть эту радость в его грудь. Бывали моменты, когда две Марии были так похожи, или так он помнил, и в то же время, когда они казались совсем непохожими. Бывали даже моменты, пусть и мимолётные, когда он думал об Елисаветте как о первой и величайшей любви своей жизни. В нынешнем мире, а не таким, каким он казался так давно, на берегу Босфора, чего ещё может желать мужчина от жены, кроме как знать, что время от времени он любит её больше всего на свете? И Тора, подарившая ему сыновей и любовь, как можно было отказать ему в праве на его сердце? Возможно, все это были грани одной души, великой любви, познанной лишь в юности, подобно тому, как разбитые мечты старика – это фрагменты единой, чистой, ослепительной цели, которую он воображал в юности. Сегодня мечта казалась вновь чистой и цельной, но он отдал бы её молодым людям, которые могли бы по-настоящему в неё поверить. Но любовь была не такой, как мечта. Мечта померкла и рассыпалась, а теперь возродилась. Но любовь никогда не угасла. Она просто теперь была во многих разных местах. Она была источником света, и он, как мог, делился им со многими.

«Пусть грабят скот», — сказал Харальд Стиркару, и в его голосе слышалось раздражение. «Я заплачу за всё, что они награбят. Но если они начнут приставать к крестьянам, я пошлю за ними своих домовых карлов». Харальд наблюдал, как норвежские воины переходят вброд заросшие тростником отмели ленивого Дервента, а затем рассредоточиваются по широким, полого спускающимся лугам на западном берегу реки. В нескольких выстрелах стрелы к северу, там, где речка сужалась, а берега становились круче, стоял Стэмфорд-Бридж — простое сооружение из деревянных козлов и гнилых досок. Король и его свита стояли на травянистой равнине примерно в тридцати локтях над тусклой серебристой водой. Солнце стояло в зените, жара невыносимая. Харальд мечтал, чтобы ветер поднялся и выпарил пот с его промокшей шелковой туники.

«Что это?» — спросил Стиркар. Он указал на густую дымку, видневшуюся на западном горизонте, чуть выше горного хребта, примерно в восьми-девяти полетах стрелы.

Харальд прикрыл глаза ладонью. «Полагаю, это люди из деревни вышли посмотреть на нас», – сказал он. «Они увидят, что мы ничем не отличаемся от них». Харальд обернулся и посмотрел, как его домашние карлы делают ставки на метание копий. Он вспомнил, что играл в ту же игру с домашними карлами Олафа в тот волшебный, невинный день, перед тем, как Стиклестад послал его судьбу в обратный путь. « У меня никогда не будет больше храбрости, чем за день до Стиклестада», – подумал Харальд. « Ни один человек, видевший битву, не может быть таким же храбрым, как тот, кто её не видел». И всё же я могу гордиться тем, что в каждой своей битве, несмотря на свой страх, я ни разу не отвернулся. Конечно, я никогда не проходил и через высшее испытание храбрости, как многие мои враги. Как Мария, Ульф, Олаф, ярл Рёгнвальд и многие мои товарищи. Каждый из них проявил ту доблесть, которую мне ещё только предстоит доказать. И женщина была самой храброй».

«Надеюсь, следующая битва будет моей последней», — сказал он Стиркару задумчивым, рассеянным голосом. Его маршал удивленно поднял тонкие золотистые брови. «Когда мы отправимся на юг, чтобы встретиться с королем Гарольдом Годвиннсоном», — пояснил Харальд. «Когда он будет побеждён, это положит конец моим завоевательным войнам. Вы с Эйстейном Орре сможете расправиться с моими оставшимися врагами. Я хочу править. Я сражался всю свою жизнь и видел слишком много ужасных битв. Скоро у меня будут внуки».

«Пять дней назад вы не проявили никакого нежелания сражаться, — сказал Стиркар. — То, как вы отвлекли на себя английский авангард, сдерживая ваши силы, а затем разгромили его в центре и тылу. В тот день я усвоил урок».

«Я усвоил этот урок от одного грека. Его звали… Невозможно, чтобы я забыл. Я вижу его лицо перед собой. Я вспомню его ещё до конца дня. Он был моим другом». Харальд нахмурился. «Никон Блиммед. Доместик императорских экскубиторов. Его перевели в Италию. Хотел бы я знать, что с ним случилось».

«Если он жив, он слышал о тебе», — сказал Стиркар, не желая никого льстить. Стиркар снова посмотрел на запад. «Это наши люди так далеко?» — спросил он.

Харальд взглянул в сторону хребта и сквозь поднимающуюся пыль увидел отблеск солнца на стали. «Это не наши люди», — сказал он. «Приведите ко мне Тостига».

Через несколько мгновений Тостиг подошёл к Харальду. Широкий фронт воинов в доспехах начал спускаться с хребта, словно ледяная стена битвы. Тостиг осмотрелся, а затем повернулся к Харальду, его взгляд был полон разочарования и ярости. «Англичанин, — сказал он. — Ты, пожалуй, слишком многим сегодня рисковал».

Харальд изучал быстро движущийся авангард. Быстрая кавалерия, тысячи всадников. Вот почему было так много пыли. «У фирда Нортумбрии не могло остаться столько лошадей», — заметил он Тостигу, и его собственная логика леденила душу.

Тостиг и Харальд долго молча наблюдали, как всадники, а за ними и густая пехота, спускались по хребту сверкающими рядами. Знамёна авангарда мерцали, словно золотые фонари, в пыльной пелене. На другом берегу реки угонщики скота бросили свои немногочисленные трофеи и начали строиться для доблестной обороны реки. Харальд не отдал приказа отозвать их. Ему нужно было время, которое они могли выиграть.

Наконец подул ветер, словно огромный небесный свод содрогнулся от мощного движения через реку Дервент. Харальд почувствовал холодок на спине. Расшитые золотом английские знамена взмыли. Стиркар указал на крошечные фигурки вдали – две золотые ниточки, возвышающиеся над посеребренным сталью английским авангардом. «Вон там», – тихо произнес Тостиг, и его голос от недоверия понизился почти до шёпота. «Дракон Уэссекса. И Воин Гарольда Годвиннсона. Знамена короля Англии. Каким-то образом мой брат приделал крылья своей армии и повёл её на север».

«Крылья дракона», — сказал Харальд, наблюдая, как огромная армия спускается к реке, словно серебряная лавина.

«Мы должны отступить к кораблям, — сказал Тостиг. — Наши доспехи и подкрепления...»

«Нет, — сказал Харальд. — Их конь легко догонит нас и переломает нам спины. Я отправлю гонцов к кораблям, чтобы вызвать Эйстейна. И тогда мы встанем и будем сражаться».

Поросшие камышом отмели были медно-красными от крови. Норвежские угонщики скота храбро сражались, но английский авангард перешёл реку вброд и теперь ждал на берегу, на расстоянии выстрела из лука, ниже отмелей на восточном берегу реки. Их ряды были дисциплинированными и тихо бормотали, звук куда более пугающий, чем бессмысленная бравада черни. Английские послы, группа из примерно двадцати богато облачённых в доспехи офицеров, выехали вперёд на своих лошадях; во главе их шёл мужчина среднего роста с рыжей бородой в золотом шлеме и с красным эмалированным щитом, на котором был выбит позолоченный ястреб. Этот человек представился представителем английского короля. Харальд приказал своей утыканной копьями стене щитов раскрыться и впустить их.

Харальд отправил Тостига послом. Он наблюдал с расстояния в тридцать локтей за беседой Тостига с представителем короля, гордо восседавшим в седле. Было очевидно, что диалог был таким же чопорным и официальным, как и позы посланника. После короткого обмена приветствиями всадники поклонились и проехали сквозь стену щитов. Тостиг вернулся к Харальду.

«Он предлагает мне треть своего королевства, если я брошу тебя», — сказал Тостиг.

«В самом деле. А что же предлагается королю Норвегии?»

«Он предлагает вам семь футов английской земли».

Харальд рассмеялся: «Хорошо сказано. Ты хочешь принять его предложение?»

«Слишком мало и слишком поздно. Я приму то, что предложено королём Норвегии».

Харальд кивнул; Ульф не ошибся. «С кем ты говорил? Он был очень хорош собой, такой высокий для своего роста».

Тостиг опустил тёмно-серые глаза. «Это был король Гарольд Годвиннсон».