«Она скучает по твоему брату-гончему».

Харальд с трудом держал себя в руках. «А Элисеветт здорова?»

«Она всё ещё сидит на своей маленькой пизде и ждёт, когда ты вернёшься и женишься на ней, даже когда узнала, что ты знаменитый трус. Ты, должно быть, затрахал её до чертиков».

Харальд шагнул вперёд, просунул пальцы под нижний край нагрудника Владимира и одной рукой поднял его над землёй. «Твоя сестра была мне очень дорога. Если ты ещё раз заговоришь о ней таким образом, я заставлю тебя плыть обратно в Киев, чтобы извиниться перед ней. А теперь я могу помочь тебе попасть в Византию, если ты пообещаешь следить за своими манерами». Он медленно опустил Владимира на землю. «Дрангарии императорского флота…»

«Я пришёл не просить о пощаде», — перебил Владимир, по-видимому, ничуть не смущённый своим унижением. «Я пришёл просить город сдаться». Халльдор разразился смехом.

Харальд был не так уж и весел. «Ты, дурачок. Тебя кто-то из твоих норвежских телохранителей напугал мечтами о завоеваниях, или это ты сам себе придумал глупость? Что бы ни было причиной, советую тебе передумать. Ночью тебя поджидает достаточно брандеров, чтобы превратить Босфор в огненную реку».

Из темноты раздался другой голос: «И здесь достаточно норманнов, чтобы разрушить стены Великого города». Закутанный в саван норманн вышел вперёд по мосткам и откинул капюшон, скрывавший его стальной шлем. Харальд сразу узнал его.

— Торвальд Остенсон, — сказал Харальд, приветствуя бывшего центуриона Великой Гетерии. — Я должен был знать, что к этому причастен Мар Хунродарсон. — Харальд вспомнил загадочные слова Мара перед смертью.

Остенсон поклонился. «У нас три тысячи норманнов и пять тысяч русов. Сегодня утром Мар атакует стены изнутри города и откроет нам ворота. Видимо, он пощадил вас, чтобы вы могли сбежать от нашего триумфа. Так что идите. А разграбление Рима оставьте настоящим воинам».

Халльдор посмотрел на Харальда с редким выражением неудержимого веселья. Он снова рассмеялся и посмотрел на Остенсона. «В последний раз, когда я видел твоего Мара Хунродарсона, он пытался изобразить взлетающего голубя. Безуспешно».

Остенсон выхватил меч. «Ты, пожиратель вороньего дерьма! Я отведу тебя обратно к Мару и позволю тебе поделиться с ним своей шуткой».

Халльдор шагнул вперёд и одним толчком отправил Остенсона в трюм. «Я подожду, пока валькирия отведёт меня к нему, чтобы пошутить с твоим Маром, юноша», — крикнул Халльдор Остенсону. «Твой Мар сегодня вечером пьёт с Одином».

«Лжец!» — крикнул Остенсон. Он с трудом поднялся на ноги, и его голова показалась над мостками. «Ни один человек не смог бы одолеть воина Одина!»

Халльдор указал на Харальда. «Этот человек так и сделал. Он сжал его до смерти. Сломал ему спину одним хватом».

На этот раз смех, тихий, негромкий смешок, донесся откуда-то из оцепеневших молодых русских дворян. Харальд задумался, кто из этих несчастных щенков мог найти своё положение забавным. Затем он увидел второго норманна. Медведеподобный великан был в шкуре плаща. Он подошёл к Владимиру и его приближенным. Харальд сразу узнал это лицо и почувствовал внезапную лёгкость и подкосившиеся колени от ужаса. Срезанные брови, седая борода, ужасный укороченный нос и огромные, сосущие ноздри. «Я Торир, прозванный Гончим», — произнёс берсерк своим странным, тихим голосом. «Харальд Сигурдарсон, которого я помню, испачкал штаны, когда я убил его брата. Он был трусом тогда, он трус и сейчас. И лжец. Мар Хунродарсон — один из нас».

Харальд и Халльдор застыли, словно окаменев, перед грозным Псом. Остенсон воспользовался моментом и, вырвав у Халльдора ноги, сбросил его в трюм; он ударил Халльдора по голове наполненным ведром, оглушил его и выхватил нож, чтобы прикончить. Харальд спрыгнул в трюм, схватил Остенсона за руку обеими руками и сломал её; треск был подобен треску старого сухого дерева. Он вытащил изумлённого Остенсона на мостки, схватил его за лицо и поднял. «Остенсон!» — потребовал он. «Ты был посвящён в план Мара отдать Среднюю Гетерию булгарам? Если нет, я даю тебе шанс молить о пощаде!» Лицо Остенсона покраснело, и он с вызовом посмотрел на него. Харальд взревел из самой тёмной ямы мира духов и мгновенно свернул Остенсону шею. Он схватил внезапно обмякшее тело и, почти не видя его в красноватой дымке, швырнул огромный, свежий труп в мачту; бросок был столь силён, что крепкий деревянный ствол с новым треском сломался и начал крениться на правый борт. Мачта снова треснула, с оглушительным грохотом обрушилась на правый борт лодки. Изуродованное тело Остенсона лежало под паутиной рухнувших снастей.

Ошеломлённые русские вельможи бросились в убежище владения. Харальд повернулся к Псу, и глаза его запылали кровью. Он с ужасающим визгом выхватил меч из ножен и шагнул вперёд, оказавшись в пределах досягаемости смертоносного клинка Пса. «Я тоже один из вас», — произнёс он свирепо, восторженно. «Но я не трусливый берсерк, которому нужны двое товарищей, чтобы убить короля Норвегии. Я — Харальд Сигурдарсон, король Норвегии». Он помнил так же ясно, как вчера, слова самого Пса в Стиклестаде: «Когда мы начнём, я убью тебя».

Жестокая челюсть Пса отвисла, как у старого слабоумного. Его огромные покатые плечи обвисли. Глаза превратились в выжженные угли. Он рухнул на колени, словно восковая фигура. Харальд безжалостно смотрел на него сверху вниз. «Ты годами рассказывал миру, как убил короля в поединке, а потом испачкал штаны принца. Половина этого правда. Я был трусом тогда. Но ты был трусом тогда, и ты трус сейчас. И умрёшь трусом». Харальд с визгом обрушил клинок на толстую, грубую шею. Голова дернулась и обрушилась на грудь, удерживаемая лоскутом плоти. Из шеи хлынула яркая кровь, и тело Торира Пса рухнуло в трюм. Князь Владимир в ужасе закричал.

Харальд рывком поднял русского князя обратно на мостки. «Тебе нужно немедленно согласиться на условия Дрангариоса. Брандеры не будут ждать твоего ответа вечно». Владимир стоял онемевший, губы его начали дрожать. Он разрыдался.

«Слишком поздно!» — закричал русский князь, и слёзы потекли по его щекам. «Эти переговоры были лишь для того, чтобы обмануть греков! Нападение уже началось!»

Харальд побежал на нос. Передовые эшелоны флота русов продвигались по белоснежному морю, стена толстых корпусов надвигалась на дромонов. Ветер гнал за ними стремительные чёрные тучи, а струи дождя проносились под острым углом. Харальд мог лишь смотреть, оцепенев от боли. Передовой эшелон уже был в пределах досягаемости.

Ночь превратилась в огонь.

«Это невозможно!» — закричал Халльдор. «Мы не сможем проплыть сквозь него! Как только огонь коснётся смолы на нашем корпусе, мы превратимся в плавающий факел!» Халльдор, Ульф и Хорд боролись с Харальдом, пока он не перестал сопротивляться. Пылающее море окрасило их лица в зловещий оранжевый цвет, а на лбах выступил пот. Картина перед ними была невообразимой: огненные озёра проклятия поднялись к поверхности земли. Весь Босфор, насколько хватало глаз, был охвачен пламенем, и на этом плавучем погребальном костре десятки кораблей превратились в высокие, подгоняемые ветром сигнальные ракеты. Тут и там ракеты взрывались огромными оранжевыми шарами, освещая мрачные, низкие облака; казалось, будто над морем повисли огромные, закутанные в чёрное фонари. Дождь, хлынувший потоками, не мог погасить это пламя.

«Возьмите шлюпку с другого корабля, — сказал Харальд. — Его корпус не заделан».

«Я иду с тобой», — сказал Ульф.

«И я», — сказал Халлдор.

«Нет. Я хочу, чтобы вы двое остались, возглавили моих людей и правили Норвегией. Это должен сделать я один. Поднимите лодку».

дромоне Дронгариоса . Она будет в безопасности. Подожди хотя бы, пока огонь не догорит». Корабль взорвался, и над водой пронеслись свет и звук.

«Там никто не в безопасности», — Харальд оцепенело кивнул на огненный шторм. «Теперь мы видим ограниченность жидкого огня в генеральном сражении. Когда всё море охвачено огнём, он горит без разбора. Корабль, который только что взорвался, был дромоном » .

Халидор и Ульф не смогли ничего возразить, когда шлюпку быстро переправили со второй галеры. Они знали, что окажут Харальду Сигурдарсону большую честь, если доживут до завоевания Норвегии во имя его, чем прыгнув вместе с ним в погребальный костер. Харальд снял плащ и обернул шкуру вокруг своей короткой шерстяной туники. Он отстегнул меч и заткнул кинжал за пояс. Он повернулся к Халльдору и Ульфу: «Я обещал ей, что вернусь за ней. Хотел бы я дать вам то же самое обещание». Он помолчал, вспомнив старый стих. «Вот как скальды предсказывали Рагнарёк. «Солнце меркнет, земля погружается в море. Звёзды падают с небес. Пламя бушует, и огонь мечется, пока само небо не обратится в пепел». Он пристально посмотрел на своих двух друзей. «Я знаю, что мог бы прожить ещё двадцать лет и никогда не найти себе товарищей лучше». В Вальхоле я скажу им ждать двух лучших людей, когда-либо живших. Правьте хорошо.

Ульф бросился вперёд, рыдая, и обнял Харальда. Он не мог сказать ни слова. Наконец Харальду пришлось оторвать его. Халльдор, мрачный и неумолимый, обнял Харальда своими огромными руками. «Мы…» — его голос дрогнул. — «Мы любим тебя, товарищ».

Харальд перепрыгнул через перила и прыгнул в лодку.

Жар за спиной Харальда был таким сильным, что ему казалось, будто даже его мокрый плащ вот-вот вспыхнет. Но сквозь пылающие волны виднелись проходы – извилистые, предательские, эфемерные потоки оранжевой воды. И он видел дромон Мосха, окаймлённый огненными пятнами, но всё ещё невредимый, с носовым желобом, изрыгающим пламя.

Харальд яростно греб между гребнями, увенчанными огнем. Он обернулся, чтобы скорректировать курс, его встретил оранжевый взрыв, и он почувствовал запах паленых волос. Горящие капли скатывались с его шкуры и шипели на корпусе шлюпки. Он проплыл мимо обгоревшего, плавающего трупа; руки человека были сжаты, словно он пытался выбраться из ада. Наконец Харальд вышел на широкую, свободную тропу и приблизился всего на сотню локтей к дромону Мосха; он видел, как на палубе на палубе управляются метательные машины, а на корме отбиваются абордажные атаки русов. Перед ним взмахнула почерневшая рука, и он мельком увидел ужасный проблеск отчаянных белых глаз на фоне маслянистой волны. Он прижался спиной к веслам. Перед ним поднялась огненная волна, а затем отступила, открыв гигантское чудовище из ада. Ещё один дромон, чей облитый смолой корпус был полностью объят пламенем, выскочил из бушующего моря. На него обрушилась стена огня.

Харальд отбросил плащ и прыгнул. Он проплыл под водой около пятидесяти локтей. Пламени над собой он не увидел. Он всплыл с оглушительным грохотом и почувствовал удар даже в воде. Горящий дромон столкнулся с флагманом Мосха нос к носу. Ослепительный взрыв взметнул в воздух раскалённые, пылающие обломки. Харальд снова ушёл под воду. Когда он вынырнул, вокруг него в море всё ещё летели угли. Оба носа быстро погружались под воду.

Корабль Мосха накренился на левый борт, и огонь распространился по корпусу. Корма всё ещё была свободна от пламени, и Харальд яростно греб, пытаясь её потушить. Огонь начал прыгать по обмазанным смолой полосам, но липкая поверхность давала скользким ногам Харальда опору. Он пробрался по склону огромного, накренившегося корпуса. Он добрался до поручней и увидел, как моряки пытаются идти прямо по круто наклонной палубе. Носовая часть представляла собой адское пекло; на палубе лежали мёртвые моряки в почерневших доспехах. Изысканная каюта на корме была ещё нетронутой, и Харальд бросился к ней, поднимаясь по всё более наклонной палубе. Позолоченная дверь распахнулась, и он нырнул в заваленный картами кабинет «Дрангариоса». «Мария!» — закричал он. Появился офицер в золотом нагруднике, с небольшой лакированной шкатулкой под мышкой. «Где женщина!» — взревел Харальд, схватив офицера за руки и встряхнув его. Ларец упал на палубу, золотые монеты рассыпались. Офицер оцепенело покачал головой, и Харальд отпустил его, шагнув за дверь. Тонкие, но сильные руки схватили его сзади.

«Боже, ты жива!» — ахнула Мария, когда Харальд повернулся, чтобы обнять её. «Святая Матерь, ты жива!»

«Я обещал, что снова обниму тебя, даже в тени дракона». Он обнимал её так, словно эти объятия будут длиться вечно. И поскольку его глаза были закрыты, он мог лишь чувствовать, но не видеть, как пламя прорвалось сквозь палубу дромона за мгновение до взрыва корабля.

Халльдор перевернул плавающий, почерневший труп и осмотрел обугленный комок, некогда бывший головой. Не в силах опознать его, он оттолкнул труп посохом с импровизированным захватом на конце; к телу тут же присоединились десятки рыб, хватающих его. «Кто знает?» — устало сказал он Ульфу. «Ты даже женщину от мужчины не отличишь, не говоря уже о русе от римлянина». Он выпрямился и посмотрел на спокойное море, усеянное бесчисленными осколками мерцающих обломков и несколькими всё ещё пылающими остовами.

«Может, дождёмся рассвета?» — спросил Ульф. «Ещё всего час».

Халлдор покачал головой. «У нас, вероятно, не было бы больше шансов найти их при свете дня. Да и кто может спать?»

Халлдор зацепил ещё один плавающий труп – безногий, с скрюченными, как у эмбриона, руками; вместо кистей – лишь покрытые коркой кости. Он оттолкнул его, бросив самый поверхностный взгляд. «Так умирать нельзя», – с горечью сказал Халлдор. «Пламени, лишенному мужества и верности, которое убивает и друга, и врага, которое не даёт человеку даже возможности увидеть лицо, пославшее его душу. Если бы это пламя вырвалось на свободу, это означало бы конец всего благородного в мире. И это опозорило бы самих богов в момент их смерти. Когда боги уничтожат Рим, я молюсь, чтобы они также погасили этот огонь гибели».

«Рим всегда будет другим», — печально произнёс Ульф. «Добрые люди, а не боги, должны изгнать этот огонь из мира». Ульф посмотрел на странное, объятое пламенем спокойствие моря. Ветер отогнал облака к югу, и на северном горизонте забрезжили звёзды. Он резко повернул голову и указал. «Тот, кто жив!» Халльдор приказал кораблю маневрировать для спасения. «Их двое!» — крикнул Ульф.