Зоя нервно, по-кошачьи, повернулась. «Я любила его и солгала ему, потому что это было в интересах моего государства и моего народа. Использовать этого мерзавца по назначению. Для укрепления могущества и славы Рима». Зоя вскочила с кушетки и начала ходить взад-вперед. «Святая Мать, дитя моё! Этот твой человек – претендент на трон какого-то айсберга, который, вероятно, уплывёт с края света. У нас при дворе почти столько же потенциальных халифов и изгнанных принцев его рода, сколько дряхлых магистров в Сенате. Некоторые из них – просто шуты!»

Этот клоун не раз спасал тебе и мне жизнь! Он спас твою Империю и твой народ от жалкого безумца, которого ты взяла в свою постель! Харальд — единственный из твоих любовников, кто не представлял опасности для твоего народа!

Зои остановилась, и её кривые губы смягчились. «Я признаю свои... ошибки. Но вам легко критиковать моё поведение, когда вы наслаждались роскошью моего двора, не обременённые никакими обязанностями. Роскошью, могу добавить, которой вам посчастливится наслаждаться как воспоминаниями в оставленной Христом Туле».

«Да. Роскошь, например, когда мужчина в три раза старше меня заманивает меня в постель, а потом разбивает мне сердце. Роскошь, например, мои безумные... страсти, которые ты находишь такими веселыми и очаровательными. Роскошь, например, тёмное, ледяное сердце, которое ни один сияющий канделябр и позолоченная мозаика в этом дворце не смогли бы пронзить даже лучом света. Моё сердце будет сиять в тысячу тысяч раз ярче в самую унылую, самую холодную зимнюю ночь в Норвегии, чем когда-либо в великолепии этого дворца».

Зоя снова забралась на кровать рядом с Марией и обняла её за плечи. Грудь Марии вздымалась от рыданий, а глаза наполнились слезами. «Доченька, — прошептала Зоя, — как жаль, что я не сказала тебе правду, когда впервые прижала твою головку к своей груди. Мы не созданы для счастья здесь. Только для того, чтобы служить своему народу. Если я и могу предостеречь тебя, исходя из своего горького опыта, так это то, что, следуя зову сердца вместо своего истинного предназначения, мы в конечном итоге наказываем и себя, и тех, кому должны служить».

«Ты – да», – сказала Мария, вытирая слёзы. «Возможно, такова была твоя судьба. Но мне нужно жить своей жизнью. У меня теперь другая судьба. Быть с ним».

«Не быть с ним. Разве ты не понимаешь? Он не твоя судьба».

Мария закрыла глаза ладонями и выпрямила спину. «Матушка, я уйду с ним, благословишь ли ты это и разрешишь или нет. Это наше прощание. Пожалуйста, отпусти моё сердце без бремени твоего осуждения».

Зои отпустила плечо Марии. «Это прощание лишь с невинностью, которую я так долго искала для тебя». Её голос был глухим и тревожным. «Теперь я понимаю, что ничего не жалела, не рассказав тебе». Мария повернулась к Зои и не смогла сдержать потрясённого вздоха. Словно за несколько мгновений слёз Марии Зои превратилась в старуху, её лицо осунулось и осунулось ещё больше, чем когда она представляла себе пророчество своей статуи.

«Это было так же просто, как соблазнение блудницы», – сказал Халльдор. «Вот как это работало. Теодокран отправился вместе с остальными в дом Склерены. Как вы знаете, Теодокрану теперь разрешено являться к императору в любое время, когда он пожелает, без земных поклонов и даже без «Добрый день, Ваше Величество». Поэтому, вместо того чтобы ждать положенных пяти блюд, пока Мономах насытится, Теодокран покинул пиршественный стол и ворвался к императору, пока его величество представлялся – целиком и полностью – Склерене; по-видимому, добродетельная племянница Мономаха так же искусна, как и некоторые шпагоглотатели, которых мы видим на Форуме». Что Теодокран и сказал императору, который, не перебивая Склерену, расхохотался как козёл, и, полагаю, её тоже позабавило, хотя, возможно, и не от радости. Посреди этого радостного ликования Теодокран выпалил: «Ваше Величество, Великая Гетерия должна сегодня вечером осмотреть внешний периметр Великой сухопутной стены. Могу ли я приказать Комесу Стены разрешить им выйти позже днём?» Император, который в этот момент, казалось, был готов вырвать с корнем нежные волосы Склерены, выкрикнул своё согласие таким властным голосом, что государственные посланники уже передали его приказ Комесу Стены, прежде чем Теодокран вышел из комнаты.

Ульф покачал головой. «Невероятно. Но это действительно сработало. Все проверены?» Ульф кивнул в сторону сотен варягов, толпившихся на причале и поднимавшихся по открытым палубам трёх лёгких галер. Они двигались в темноте; Харальд приказал не зажигать факелы на причале.

«Все до единого, — сказал Халльдор, — кроме четверых из Хедебю, которые остаются командовать личной гвардией. Харальд освободил их от клятв. Большинство остальных горят желанием. У некоторых ноет грудь. Я всё ещё горю желанием жены... ну, это всё позади. Норвегия. Там, наверное, нет ни одной женщины, которая бы обо мне слышала».

Ульф рассмеялся: «Ты забыл, что на севере к супружеской измене относятся не так легкомысленно, как здесь? Ты же не хочешь прослыть мужеубийцей».

«Знаю. Мне, наверное, придётся жениться на какой-нибудь прелестной, нежной девственнице и тайно навестить вдов».

«Я уверен, ты найдешь себе невесту, достаточно прекрасную, чтобы продержаться в твоем чертоге хотя бы месяц». Ульф потопал ногами по причалу, словно ожидая ледяного северного ветра. «Скоро должен появиться Харальд, чтобы сообщить нам, как поступить».

«Да», — сказал Халльдор. «Но я не думаю, что нам придётся уходить отсюда ночью. Харальд уверен, что Мария получит разрешение императрицы. Мы сможем спокойно отплыть из гавани утром. И с соответствующим эскортом».

Ульф подошёл к ближайшей галере и с грохотом пнул корпус. «Хорошо. Потому что я не согласен с вашим планом преодоления портового заграждения. Эти корпуса не такие прочные, как вы думаете».

Глаза Марии наполнились слезами. Она упала в объятия Теодоры и долго плакала. Наконец Теодора взяла Марию за подбородок своими длинными тонкими пальцами и нежно приподняла её голову. «Она же тебе сказала».

Мария кивнула и всхлипнула. «Это правда?»

«Это правда», — прошептала Теодора.

Мария подняла голову к свету, и её глаза словно покрылись льдом. «Почему ты ждал? И почему ты сказал мне сейчас?»

«Мы любили тебя. Мы хотели, чтобы у тебя всё было по-другому. У нас обеих. Ты должна в это верить. А теперь… мы и правда думали, что твой Харальд — всего лишь очередная игрушка. Мы думали, что потворствуем очередному твоему безумному роману. Кажется, до сегодняшнего вечера мы не верили, что ты действительно собираешься выйти за него замуж и покинуть Рим. Это было нашей глупостью. Но было бы справедливо по отношению к тебе или к нему позволить тебе уйти, не узнав об этом?»

«Да! Ты же знала, как сильно я его любила».

«Есть более великая любовь, к которой мы призваны. Она гораздо менее утешительна и гораздо более болезненна, чем любовь мужчины. Но это более великая любовь».

«Нет. Я не буду жить вашей жизнью!»

«Мария, мы не такие, как другие люди. Наши жизни дарованы нам Вседержителем. Он может распоряжаться ими».

«Моя душа — моя собственность. И она отправляется в Норвегию!»

Теодора взяла Марию за подбородок. «Подожди. Пока ничего не решай. У тебя не было времени обдумать, что всё это значит. Если после размышлений, в свете того, что ты теперь знаешь, ты всё ещё любишь этого мужчину так, как, как тебе кажется, любишь, мы что-нибудь придумаем. Обычаи можно изменить. Ты можешь… я не знаю. Он, конечно, может остаться твоим любовником».

Мария заткнула уши руками и закричала: «Нет! Его мечты – в Норвегии. Оставить его здесь – значит уничтожить свет моей жизни! Нет! Я ухожу с ним! Я ухожу сейчас! Он – моя судьба!»

Зоя появилась в дверях покоев Феодоры с усталым лицом – увядшая мать той прекрасной женщины, что встречала Марию часом ранее. «Мария, – резко сказала она, – это невозможно. Твоё наследство слишком велико. Иди к своему Харальду и скажи ему, что я разрешаю ему завтра утром покинуть наш Город и Империю, взяв с собой всё золото, которое он и его отряд смогут унести. Но ты никогда не покинешь Рим».

Мария выбежала из комнаты, лицо её было искажено и багрово. «Я иду с ним!» — рыдая, сказала она.

Зоя обернулась и крикнула ей вслед: «Мария! Я не позволю тебе уйти! А если он попытается помочь тебе в побеге, я прикажу его уничтожить!»

Харальд слушал, как водяные часы бьют третий час ночи; он был благодарен Норвегии за отсутствие столь сложных механических устройств. Неумолимые хронометристы были рупорами тревоги. Почему она не вернулась? Ему не следовало её отпускать. Зоя, как и все, обречённые на эту дьявольскую пурпурную ткань, сошла с ума. Харальд походил немного, а затем решил в последний раз обыскать дом, чтобы убедиться, что не оставил ничего ценного. Ценного? Всё, что хоть как-то имело значение, скоро окажется на трёх кораблях. Будущее Норвегии. И Зоя не могла этому помешать.

В мерцающем свете своей свечи Харальд в последний раз спустился по мраморной лестнице. Если он и испытывал ностальгию, покидая эту огромную, пустую оболочку, то лишь по ночам, которые они с Марией провели здесь в объятиях. Он остановился в просторном вестибюле и представил себе, как впервые будет заниматься любовью с Марией, уже будучи своей женой и королевой. Один, твои скальды проведут следующие десять веков, воспевая её красоту... Он вздрогнул от шума. «Добро пожаловать к водяным часам», – хотел он сказать вору. Он ткнул свечой в сторону шороха.

«Дорогая!» – воскликнул он, и его радость не утихала. «Я думал, ты какая-то…» Его голос оборвался, когда свет осветил её мучения. Он бросился к ней и обнял. Она мучительно долго рыдала. Неумолимые часы тикали в такт. «Мне так жаль», – наконец сказал он ей. «О, я не хотел этого. Дорогая, дорогая», – сказал он, пытаясь приподнять её упрямый, свинцовый подбородок. «Я прикажу своим людям вернуться в «Нумеру», и мы подождём до следующего дня. Мы вместе пойдём и поговорим с ней. Я не позволю тебе вот так уйти из дома».

Мария подняла взгляд. Цвет её глаз был подобен мерцающему синему фьорду в темноте тенистого ущелья. «Я попрощалась», — яростно сказала она. «Ничего в этой жизни я не хочу так сильно, как отправиться с тобой в Норвегию сегодня вечером».

«Кто у Влахернских ворот?» — спросил Халльдор.

«Эрлинг», — сказал Ульф.

«Думаю, я поднимусь туда и подожду ещё час. Боюсь, на этом нашу «инспекцию» стен придётся завершить. После этого я поеду в город и узнаю, что случилось с Харальдом. Надеюсь, его задержали, потому что они с Марией празднуют успешное прошение императрице. Боюсь, что уеду слишком поздно вечером. Даже Мономах заподозрит что-то неладное, если обнаружит, что вся его гвардия отсутствовала полночь».

Халльдор оседлал коня, когда услышал цокот подков по мостовой возле пристани. Он потянулся за кошельком; он собирался расплатиться с купцом. Затем заметил, что лошадь служила одновременно и мужчиной, и женщиной. «Ульф!» — крикнул он. «Харальд!»

Харальд спешился, подхватил Марию на руки и отнёс её на пристань. Она была бледна, с запавшими глазами. Халльдор с тревогой посмотрел на неё. «Похоже, Зоя не дала своего согласия», — сказал он Харальду. Он посмотрел на далёкое устье Золотого Рога, смутный просвет между светящимися холмами. «Харальд, — твёрдо сказал он, — предлагаю вернуться в наши казармы. Уверен, наше отсутствие уже вызвало подозрения. А теперь Мария выглядит больной. Подождём. Мы можем отправиться завтра. Или через неделю».

«Отпусти меня», – сказала Мария Харальду, раздраженная так, словно ее похитили. «Я не больна. Я…» Она глубоко вздохнула и нервно поправила одежду, затем, высоко подняв голову, испытующе посмотрела на троих мужчин. «Есть кое-что, что я должна вам всем рассказать, прежде чем вы возьмете меня на свой корабль». Она повернулась к Харальду и положила руку ему на плечо. «Я собиралась подождать, пока не исчезнут последние огни города, прежде чем сказать вам. Но по дороге через город я вспомнила о том, что сама сказала о эгоистичной любви, и теперь понимаю, что грешна в этом». Она снова посмотрела то на Халльдора, то на Ульфа, и ее губы задрожали. «Вы все в смертельной опасности, если возьмете меня с собой сегодня вечером». Мария крепко сжала руку Харальда. Она запнулась и сморгнула новые слезы. «Я только что узнала, что моя… мать…» была багрянородная Евдокия, дочь императора Константина, племянница Василия Болгаробойцы и сестра их величеств Зои и Феодоры. Я… я — последняя македонская наследница престола императорского Рима.

Ночь была бесконечной в своей безбрежной тишине. Шёпот варягов на причале создавал гул, подобный шуму в соборе. Корпус корабля слегка застонал. Наконец Харальд очень медленно взял лицо Марии в ладони. «О, моя любовь». Боль в его голосе была за них обоих. «О, моя любовь», – оцепенело повторил он. Он долго смотрел на город, а затем повернулся к ней со слезами на глазах. «Я… я пойму, если ты должна… остаться со своим народом. Я… из всех здесь я должен понять, что ты чувствуешь сейчас. Твой долг. Но если ты всё ещё… Если твоя судьба и моя всё ещё могут быть соединены…» Он безнадёжно замолчал и покачал головой в шоке и недоумении, человек, столкнувшийся с катастрофой, с которой у него не было решения. Наконец он смог лишь обнять её. «Я… это не имеет значения. Я не могу просить этих людей пойти на такой риск. Я останусь здесь с тобой.

«Нет, я не этого хочу», – сказала она мягким и высоким голосом, а глаза её были словно звёздный свет. «Я хочу пойти с тобой больше, чем когда-либо. Чтобы выковать новую судьбу вместе с твоим народом. У нас здесь больше не будет нормальной жизни. Августа никогда не сможет выйти замуж за… – она посмотрела себе под ноги, а затем в глаза норманна, – за «варвара». Она глубоко вздохнула. «Зоя сделает всё возможное, чтобы удержать меня здесь. В своей пустоте она вернулась к своей древней страсти, дому Македонии. Она уже предупредила меня, что убьёт тебя, чтобы сохранить это наследие. Как будто её покойный дядя, Болгаробойца, все эти годы правил её сердцем, и только сейчас она осознаёт ужасные последствия этой безрассудной любви». Мария быстро всхлипнула и взяла себя в руки. «Все вы можете погибнуть из-за меня».