Полчаса прошли под ярким светом. «Где Зоя?» — крикнул член гильдии у амвона. Крик ненадолго утих. «Зоя! Зоя!» Бедняки ответили: «Теодора! Теодора! Отдайте нам нашу императрицу!» Прямо под амвоном завязалась драка, и Халлдор плечами рассек толпу, когда он врезался, чтобы разнять дерущихся. В глубине церкви вспыхнула новая драка, которая начала разрастаться. Вскоре прямо перед нартексом завязалась драка из двадцати человек. Крики стали всеобщими, и многие люди на подиумах и аркадах наклонились и потрясали кулаками.

«Мы теряем мгновение, дарованное нам Богом», — сказал Алексий. Он шагнул вперёд. «Дети Божии!» — разнёсся по куполам голос Патриарха. Он осенил себя крестным знамением, и толпа затихла. «Где Зоя?» — вызывающе крикнул кто-то. Толкотня у притвора возобновилась.

Из притвора раздался рёв. Харальд понял, что насилие за пределами церкви, вероятно, было гораздо более жестоким; теперь толпа снаружи хлынула внутрь. Ему стало дурно при мысли об убийстве этих людей. Давление толпы снаружи нахлынуло на тех, кто был внутри, и они начали падать на мраморный пол волнами. Харальд крикнул Халльдору, чтобы тот приготовил кабана, чтобы унести Теодору в безопасное место. Рёв снаружи продолжался. «Забудьте о восторженных возгласах! У нас есть время только на то, чтобы спасти её!» — крикнул Харальд Алексиусу. Харальд взял Теодору за костлявый локоть и подтолкнул её к ступеням.

«Нет!» — Феодора высвободила руку и застыла, высоко подняв голову. «Им придётся вынести меня отсюда». Харальд отчаянно посмотрел на Алексиуса. Цена спасения императрицы росла с каждой руганью, произносимой толпой. Алексиус беспомощно покачал головой.

Харальд повернулся к нартексу. Толпа затихла, и те, кто упал, остались лежать ниц, не пытаясь подняться. Императорская диадема и пурпурно-золотые одежды сверкали под массивным фронтоном главного входа в церковь. Императрица и Августа Зоя с грацией танцовщицы прошли сквозь распростертые тела своих подданных. За Зоей шла Хранительница Одежды в небесном бело-золотом скарамангиуме. Голубые глаза Марии были видны даже через половину огромного нефа. Её голова в жемчужном венке, несмотря на неуклюжий путь, ни разу не опустилась, чтобы посмотреть на свои ноги. Она всегда смотрела прямо на амвон. Тонкие плечи Феодоры вздохнули с облегчением и радостью. Алексий перекрестился, и его ужасные глаза на мгновение торжествовали, прежде чем устремились на невидимого врага, к встрече с которым он теперь был препоясан.

Зоя поднялась по лестнице амвона в такой полной тишине, что Харальд слышал цокот её жемчужного подола о мраморные ступени. Её лицо было густо замаскировано краской и пудрой, но покрасневшие, прикрытые глаза выдавали как ужас последних дней, так и волнение момента. Её взгляд быстро скользнул мимо сестры и Алексея, когда она поднялась на амвон и повернулась к своим людям. Мария пристально посмотрела на Харальда, поднимаясь по ступеням, и в её сверкающих глазах и чуть дрогнувших губах была та же страсть, которую он когда-либо испытывал, держа её обнажённой в своих объятиях. Затем она повернулась, поклонилась Феодоре и патриарху и встала между двумя сестрами.

Зоя свысока посмотрела на своих всё ещё лежащих подданных. «Августа Феодора, — сказала она, не глядя на сестру, — я предлагаю тебе равную долю моей должности и моего трона».

«Мы не равны, Августа Зоя», — сказала Феодора, и лицо её сияло от волнения. «У тебя есть преимущество. Я признаю это. И ты вольна выйти замуж, если пожелаешь, и поставить Императора выше нас обоих. Я в долгу перед тобой».

Грудь Зои вздымалась, и она часто моргала. Её чувственные губы дрожали, обнажённые от волнения. «Я скучала по тебе», — прошептала она.

Феодора повернулась к Зое с внезапной, простодушной искренностью; на мгновение показалось, что её шаткая корона вот-вот рухнет. Слёзы увлажнили её сухие, красные щёки. «Сестра», — прошептала она. Зоя обернулась. «Сестра», — сказала она, и глаза её наполнились слезами. Они на мгновение застыли лицом друг к другу, а затем шагнули вперёд и обнялись.

Мария подошла к Харальду. В последний раз он видел её в облике отвратительной старухи; теперь он никогда не видел её такой прекрасной, с таким сверхъестественно сияющим взглядом. Она коснулась его рукава пальцем; ему показалось, что у него подкосятся колени от опьянения от одного лишь прикосновения. «Я люблю тебя», — прошептала она, пока сёстры продолжали обмениваться ласками и интимными утехами. «Я не могла передать тебе весточку. Мы с Симеоном прятались всю ночь. Нам удалось увести Зою от Михаэля, и мы провели остаток дня, уговаривая её. Мы знали, что от этого зависит всё».

«Так и было», — прошептал Харальд. «Кажется, сегодня мы с тобой, с немалой помощью, дали Риму новую судьбу».

«Да. Интересно, это ли та судьба, которую мы так часто ощущали в объятиях друг друга».

«Возможно. Единственное, что меня сейчас волнует, — это та судьба, которая сегодня ночью поместит тебя в мои объятия».

Слезы выступили на тонких темных ресницах Марии, и она снова коснулась рукава Харальда.

«Вставай, Рим!» — раздался голос Алексея под куполами, и толпа, казалось, слилась воедино. «Вставай и приветствуй Свет Мира! Вставай и приветствуй пурпурнорождённых Величеств Императрицу и Августу Зою, а также Императрицу и Августу Феодору!»

«Долгая жизнь Зое и Феодоре!» — гремела толпа, и этот гул был таким мощным, что Харальд даже поднял глаза, чтобы убедиться, что стонущие стены всё ещё поддерживают огромные купола. Алексий осенил себя крестным знамением и воздел руки над головами императриц, символизируя, что обе они получили корону из рук Вседержителя. Песнопения продолжались ещё некоторое время. Через некоторое время Феодора поманила Марию, обняла её и попросила остаться рядом. Три женщины переводили взгляд с одной на другую, их лица сияли.

Харальд с радостью рассматривал три лица. Казалось, в них было что-то магическое; не просто красота двух женщин или великолепие императорских одежд, но что-то гораздо более знакомое; зачарованное сверканье их жемчужных зубов, когда они улыбались и шептали друг другу на ухо; ощущение, что их свело нечто более глубокое, чем сама судьба. Он вспомнил, как Мария сказала, что Зоя и Феодора – её матери. Эта мысль вызвала странное изменение в его зрении, словно он снял с глаз кривое стекло; внезапно он увидел то, чего не замечал раньше, потому что никогда не думал, что заметит. Он давно забыл, насколько похожими показались ему Мария и Зоя, когда он впервые увидел их вместе, и всё же теперь, в присутствии сестры Зои, которая была совсем другой, его поразило тонкое сходство между всеми тремя: особая линия рта, строение костей вокруг глаз. Они были похожи друг на друга, как дочь и… Харальд почувствовал, как холодный палец пробежал по его спине, и понял, что судьба ещё не закончила свою игру с ним. Родители Марии, теперь он был уверен, были не просто друзьями Зои и Теодоры. Одна из них, скорее всего, мать Марии, разделяла ту же пурпурную кровь.

Х

«Утка!» — Халльдор указал жестом на императорского камергера. «Варяги едят утку», — объяснил он отчаявшемуся евнуху. Он указал на другой конец длинного стола. «Сенаторы едят свинину». Измученный камергер прошипел, отдав слугам новые распоряжения. Молочного поросёнка, которого слуги пытались подать Халльдору, поспешно доставили прямо к вечно возрождающемуся сенатору и проконсулу-патрицию Роману Скилицу. Перед Халльдором, Ульфом и Хордом Стефнирсоном на серебряных блюдах поставили больших жареных уток. Халльдор вежливо сообщил парящему евнуху, что варяги сами разделают своё мясо. Скатерть развевалась на сильном сухом сентябрьском ветру; тяжесть вышитых золотой нитью императорских орлов не давала ткани развеваться от случайных порывов. Солнце сияло, а небо было чистым, как голубой фарфор.

«Где Харальд?» — спросил Ульф, кивнув на пустое место рядом с Халльдором.

«Он работает над другой петицией», — сказал Халлдор.

Ульф закатил глаза. «Надеюсь, этот вариант сработает. Через месяц будет уже поздно выезжать. Придётся ждать до следующей весны. А к тому времени мы, возможно, слишком растолстеем, чтобы двигаться».

Сенатор Скилица встала и начала восхвалять «полуобожествленные ахилловы добродетели» нового императора Константина Мономаха, за которого Зоя вышла замуж всего через два месяца после низложения Михаила Калафата. (Согласно придворным слухам, Константин Мономах был одним из любовников Зои в её первом браке с императором Романом.) Мономах, как его называли, воплощал в себе практически всё, что императорский двор ценил в императоре: он был красив, изящен в движениях, обаятелен и красноречив, а также был способным военачальником. Однако августейшие императорские сановники быстро обнаружили один особенно вопиющий недостаток своего нового императора. Мономах предпочитал грубых товарищей: трактирщиков, торговцев и праздных гуляк, многих из которых он возвёл в сенаторский ранг сразу после получения диадемы и скипетра, соответствующих его должности. И многие из них теперь сидели в конце стола, полностью игнорируя бесконечные рассуждения Скилица, пока они играли со своей едой, ножами и деревянным мячом, который они небрежно перебрасывали через стол в любопытном согласии с ритмом фраз Скилица.

«Этот человек вообще когда-нибудь затыкается?» — недоверчиво спросил Хорд.

«Сенатор Скилиц получил достойную награду за свою выдающуюся способность к адаптации, — сказал Халльдор. — Ему удалось спасти своё состояние от черни, в чём он оказался более удачлив, чем многие его товарищи-динаты. Но Скилиц, который когда-то не снизошёл бы до того, чтобы ходить по одной стороне улицы с честным торговцем, теперь должен признать своими коллегами некоторых из самых отъявленных негодяев нижней Месы. Обратите внимание, как они ценят аттическое красноречие сенатора».

Мимо прошла группа каменщиков, неся на спинах поддоны с тонкими глиняными кирпичами. «Император обычно заходит так далеко, чтобы осмотреть строительный проект?» — спросил Хорд.

Халльдор рассмеялся. Стол, за которым они сидели, был установлен в большом открытом дворе позади довольно скромного городского дома к северо-востоку от Форума Константина. Каменщики суетливо закладывали фундамент для внушительной пристройки к дому, вдвое превышающей первоначальную. «Для этого здания он и делает», — сказал Халльдор. «Император особенно заинтересован в осмотре кое-какого оборудования в существующем доме».

Хорд понял. «Кто она?»

«Её зовут Склерена. Она племянница первой жены императора. У них трогательно близкие отношения».

Хорд покачал головой. «Поэтому он так хлопочет, говорит нам, что инспектирует этот важнейший строительный проект, накрывает на стол и подаёт нам всё, что мы пожелаем, чтобы мы не ворчали, пока он пашет свою племянницу. А ведь он женат всего три месяца».

Камергер появился во главе стола и откашлялся. «Господа, госпожа Склерена посылает вам небольшой знак уважения к гвардейцам и сенаторам своего императора». Дюжина молодых женщин в прозрачных белых туниках выбежала во двор и начала чувственный, кружащийся танец. «Эта Склерена, похоже, очень неуклюжий строитель», — сказал Халльдор. «Я начинаю думать, что эта конструкция потребует частых проверок и надзора».

Хорд и Ульф рассмеялись и присоединились к новоиспечённым сенаторам, отбивая ритм на столе. Некоторые танцоры уже начали запрыгивать на стол, когда появился Харальд и встал у своего места. Он был одет в мантию гетайрарха – должность, которую он согласился временно взять на себя ради нового мужа Зои. Рядом с Харальдом, отдыхающим

На столешнице, на уровне его бедра, лежала пухлая, по-видимому, лишенная тела голова. Голова скорчила несколько нелепых гримас, а затем, подталкиваемая внезапно обнажившимся приземистым телом карлика, прыгнула на стол. Карлик промчался вдоль стола, по пути остановившись, чтобы шлепнуть по заду двух танцоров. Он театрально остановился перед Скилицем и сделал движение, словно высунув язык. Он повернулся задом к сенатору и издал громкие пердежные звуки, а затем умчался прочь, словно движимый притворным метеоризмом. Он лег под ноги одной из танцоров и непристойно высунул язык. Наконец карлик спрыгнул со стола и побежал в дом Склерены.

«Кто это был?» — спросил ошеломленный Ульф.

«Это Теодокранус-карлик», — сказал Харальд. «Он был известным шутом в Адрианополе и обещает преуспеть и здесь».

Халлдор посмотрел на сенаторов, которые всё ещё были в истерике из-за маленького клоуна и уже копировали некоторые из его самых вульгарных жестов с танцорами. «Полагаю, он уже это сделал», — с усмешкой сказал Халлдор. «Этот Теодокранус-карлик, вероятно, будет нашим следующим сенатором. Откуда вы его знаете? Он не похож на друга Марии».

«Он мой проситель», — Харадл скрестил руки на груди и самодовольно улыбнулся.

«Что?» — простонал Ульф. «Теперь нам придётся остаться здесь, но не в казармах Нумера, а в тюрьме Нумера».

«Так ты и думаешь», — уверенно ответил Харальд. «Я полагаю, император сочтёт Теодокрана человеком исключительного красноречия». Это заявление было встречено недоверчивым покачиванием головы, и Харальд сел, чтобы поделиться своей мыслью. «Я заметил, что император ненавидит иметь дело с теми, кто проявляет хоть сколько-нибудь серьёзные намерения. Если министр приходит к нему с хорошо продуманным планом изгнания сельджуков из Тарона, Мономах нахмурится и вышвырнет этого министра прежде, чем тот успеет закончить вступление к своей речи. Но пошлёте туда одноногого комика, чтобы тот заикался о последних шутках с рыночной площади, и Мономах весь внимание обратит. Я уверен, что Теодокран привлечёт внимание Мономаха так, как мне никогда не удавалось».

Харальд некоторое время наблюдал за танцорами, надеясь, что Теодокранус успешно проводит собеседование. Через четверть часа ожидания подошёл императорский камергер. «Гетерарх, Его Величество желает вас видеть».

Харальда проводили в скромный зал дома, а затем в гардеробную, где Мономах стоял в пурпурном скарамангиуме и приглаживал свои роскошные серебряные волосы. Теодокранус стоял на стуле, поставленном прямо перед императором, и подносил своему государю бронзовое зеркало. Он только что начал непристойную шутку о пресловутом сексуальном аппетите императора. «Император посетил императорские конюшни», – пролепетал Теодокранус своим щебечущим голосом. «Он увидел, что один из его призовых жеребцов не может совокупиться с кобылой, которую он должен был брать на племя. Император спросил жеребца, в чем дело, и тот ответил: «Я боюсь его там потерять». Император вывел своего жеребца, чтобы показать жеребцу, и сказал: «Я применял его ко многим своим кобылам, и вот, он все еще здесь». Глаза жеребца расширились, когда он увидел, чем Вседержитель одарил Мономаха, и он сказал императору: «Ну, если бы мой был таким большим, я бы тоже не боялся его потерять!» Теодокран хлопнул в короткие ладони, и Харальд поморщился. Мономах схватился за живот в припадке смеха и в конце концов рухнул на пол в комическом восторге.