Шкура и скатерть. В 1945 году мой отец привёз из Маньчжурии шкуру леопарда и китайскую шёлковую скатерть — подарок генерала Чан Кайши в благодарность за совместную борьбу против японских захватчиков. Но одно дело — братство по оружию, а другое — политика. Тогда освобождённые от японцев территории мы передавали политическому сопернику Чан Кайши, а не нам «социально близкому» Мао Цзэдуну, который, кстати, моему отцу ничего не подарил. Помню, скатерть мы расстилали только по праздникам, а шкура висела всегда, правда со временем незаметно сокращаясь в размерах. Моя младшая сестра помнит её уже без головы, а моя дочь знает о них только по моим рассказам: на охристом фоне разбросаны чёрно-коричневые сквозные пятна неправильной формы и бело-золотистые фигуры императоров, вышитые по голубому полю, вписаны в тёмно-фиолетовый геометрический орнамент.

Автомобиль. Приятным для отца сюрпризом явилось решение нашего правительства выдать ему за заслуги перед Отечеством автомобиль. Но, увы, с такими оговорками, которые сделали этот подарок невозможным. По закону для получения автомобиля («Запорожец» любого по желанию цвета) ветеран должен был «дослужиться» до такой группы инвалидности, после которой никакой другой группы нет, только вечность. Понятно, что в такой группе люди долго не задерживаются. Поэтому исполнители закона (негласно) с его исполнением не спешили. Время работало на них и в результате — сработало. Те же чиновники из тех же лицемерных организаций звонили впоследствии и маме, такой же, как и отец, фронтовичке, дай Бог ей здоровья!

Пылесос. Однажды в качестве подарка ко Дню Победы они предложили маме пылесос. Пылесос так пылесос, спасибо. Через год они позвонили с уточнением, проживает ли такая-то по этому адресу и нужен ли ей по-прежнему пылесос? Не помешает — на даче пригодится. И позже звонили: не нужен ли пылесос к Новому году и затем — к Женскому дню 8 марта? А в этом году они высказались определённее: «Через недельку-другую ждите комиссию». Оказывается, ответственным работникам надо убедиться в том, что мама действительно нуждается в пылесосе больше, чем кто-либо иной. «Если у вас, например, есть новая мебель, — сказали они, — то это означает, что вы сами в состоянии купить себе этот пылесос!»

Пиджак. Недавно в клубе «Проект ОГИ» некий крепко поддатый незнакомец посоветовал мне сменить пиджак, потому что такие, как мой, пиджаки продавались в 96-м году на Черкизовском рынке. Иными словами, мой пиджак — полный отстой! А ведь я только что здесь, на сцене этого клуба, закончил читать свои стихи по случаю своего же авторского вечера. И тут — такое язвительное замечание! Наверняка оно испортило бы мне настроение, если б я, бывало, не носил иные пиджаки, получше. Например, английский вельветовый пиджак тёмно-болотного цвета в крупный рубчик. Когда в 89-м году мы (группа поэтов «Альманах») возвращались из Лондона в Москву, наш переводчик Ричард Мак Кейн (а он хромал) подарил каждому мешочек с разными вещичками из своего обихода. Нам объяснили, что это у них принято — дарить такое при расставании. Я тогда не понял, у кого — у них: у англичан? У кельтов (Мак — всё-таки)? У переводчиков с русского? Ладно.

Мои друзья, втайне от Ричарда, этими подарками пренебрегли. Что они, нищие (что так и было) — носить обноски? И — из суеверных соображений: чужая вещь имеет свою — чужую! — историю, и неизвестно — какую (что справедливо). Мне достался немного потёртый вельветовый пиджак тёмно-болотного цвета в крупный рубчик, каковой я и носил до тех пор, пока он окончательно не истёрся. В нём я пережил и путч, и штурм, и всеобщую нехватку всего основного. Много позже из разговора с Ричардом выяснилось, что этот пиджак — особый. Однажды в нём он из-за каких-то своих английских неприятностей выбросился из окна, но благодаря пиджаку спланировал вниз таким образом, что всего лишь сломал ногу. «Это был очень счастливый пиджак! — сказал Ричард. — А ты как думаешь?» Я с ним согласился не раздумывая.

Список вещей, предметов моего повествования, можно продолжать до бесконечности. Что я и делаю.

Двустволка. Стволы и курки — никелированные, стреляет пистонами. Её подарил мне мой дядя, военный лётчик. Вещь — желанная и престижная, не хуже водяного пистолета. Помню, постреливал я из неё в Неглинном сквере, когда ко мне на лавочку присел негр. Я сразу же отодвинул двустволку в сторону, мол, не моя, а потом поднялся и ушёл, действительно напрочь про неё позабыв. Наваждение основывалось на том, что «все негры борются за мир во всём мире, а я тут — с оружием, как какой-нибудь поработитель!». Вспомнив о пропаже, вернулся к лавочке — ни двустволки, ни негра. До сих пор обидно. А ведь первоначально дядя Юра предполагал подарить мне мелкокалиберную винтовку. Она тут же, на Неглинке, и продавалась — в «Охотнике». Мама отговорила: «Юра, ты сошёл с ума!»

Лампа дневного света. Её мне подарили на юбилей. С тех пор она в течение 14 лет исправно светит и не тускнеет, что замечательно лично для меня, но безынтересно для настоящего повествования. Другое дело — никчёмная хреновина.

Как-то плавая в водах Средиземного моря у турецкого берега, я столкнулся с некоей длинной, в полтора метра, и похожей на кишку хреновиной розового цвета, предположительно из пенопласта. По своему назначению она находилась в одном ряду с надувными акулами и дельфинами. Не знаю, что тогда на меня нашло, но я привёз этот подарок судьбы в Москву, немало потрудившись над его упаковкой: хреновина упорно не складывалась так, как мне было надо, и даже взбрыкивала, как живая. Тогда в моём доме бушевал ремонт. В этой стихии погиб дедушкин буфет в стиле купеческий ампир, папина румынская стенка, моя коллекция марок в трёх альбомах для рисования и все мягкие дочкины игрушки. Кое-что из перечисленного — по ошибке, с мусором на вынос. А вот бестолковая хреновина с турецкого берега уцелела, хоть и болталась в разных местах квартиры под ногами у мастеров. «Если она не нужна, то мы её выкинем!» — сказали мастера и, завязав хреновину узлом, временно забросили её на шкаф. Сейчас этого шкафа уже нет, а хреновина существует до сих пор, прижатая моей кухонной дверью.