Гиляровский, живший над «Арфой» в Столешниковом переулке, говорил: «Столешников переулок! В нём, как в капле воды — солнышко, отражается вся жизнь города…»
Про барельеф на его мемориальной доске я когда-то думал, что это сам Столешников и есть, чьим именем назван переулок. Бывают же такие люди: Прянишников, Рукавишников. И Столешников — в усах и папахе.
Начинался Столешников (от ул. Горького) с типографии, размещённой в церкви Косьмы и Домиана. Однажды, когда она загорелась, сюда сбежалась вся Москва — поглядеть на грандиозное пожаротушение. На фоне конного памятника Долгорукому и в соседстве с сидячим Лениным. Среди зевак я узнал художников «Литературной газеты» — Виталия Пескова и Вагрича Бахчаняна. Они выскочили из пивной «Ямы», что на углу Столешникова и Пушкинской.
В Столешниковом для меня главными магнитами были два специализированных с дурными привычками магазина: табачный, распространяющий вокруг себя сладкий аромат «Тройки», и винный — с «Советским шампанским», льющимся из большой бутафорской бутыли. Лев Толстой говорил, что Стива Облонский брал херес и портвейн только отсюда.
Здесь мы взяли «Кубинский ром» в складчину на троих. Думали уложиться в свободное окно (в два часа) до труда. Выпивали у Колпина, до труда дополз один я. Учитель труда мне сказал:
— Вот я, взрослый человек, но если выпью — в школу ни ногой!
В кабинете директора нас пытали учителя-дознаватели: 1) кто зачинщик, 2) на какие деньги пили, 3) кто именно брал бутылку, 4) почему пили у Колпина и — 5) почему пили.
Вопрос о немедленном исключении нас из школы был временно отложен и тут же забыт — из-за серьёзных мероприятий «в свете масштабных событий». «Спасибо, французские войска вступили в Толедо» — так мы говорили в смысле «внезапное спасение». Мол, звездец был неминуем, но тут — рука генерала Лассаля!
В Столешниковом не было типовых магазинов, вроде «Гастрономов» и «Промтоваров», только — специализированные.
Спецмаг — «Торты», лучшие в Москве. И пирожные. Столешниковцы хвастались своими очередями к «пироженным»: такие бывают только на Красной площади.
Спецмаг с галстуками и с аксессуарами к галстукам — зажимами, запонками и сорочками. Там я купил галстук нового вида — по вороту c двумя кончиками шнурок, прихваченный у горла металлической пряжкой с синей надписью «Ленинград». Были и красные — «Москва». Быстро исчезли. По причине их дурацкости, — так я думал вначале, но позже (из кино) узнал, что все они — ковбойщина, техасовщина.
Спецмаг «Меха». Во дворе «Мехов» жил Алексей Д., поэт.
Двухэтажный, c ветхой лестницей спецмаг «Букинист». Его консультанты говорили, что он — главная, но не для всех, достопримечательность Столешникова. Только посвящённая публика находила здесь свой единственный экземпляр: «Книгу эскизов Джеффри Крэйона, джентльмена» и, на втором этаже, — пресс-папье в виде кораблика (качающегося на волнах). В подъезде у «Букиниста», помню, лежал кто-то, покрытый куском картона, оторванным от коробки, лежащей тут же. Да и «Ломбард» — спецмаг, и «Диафильм»; вспоминаю «Подарки», по-моему выросшие из какого-то блестящего «хрусталь-стекла». Или «фарфор-фаянса»?
Рифмовались рестораны: вверху Столешникова — грузинский «Арагви» (угол Горького), внизу — армянский «Раздан» (угол Петровки). Нам они были неинтересны, как принадлежащие к чуждому миру состоятельных основняков. Пожилых командировочников и жирных гастролёрщиков.
Рифмовались кафе: «Арфа» в Столешниковом и «Лира» на Горького.
При «Арфе» стоял швейцар Михалыч. Мы говорили: «Встретимся у Михалыча» — в смысле в «Арфе». В «Арфе» мы скромно заказывали кофе, реже — «Рислинг», кислый, но не очень дорогой. И такой же — «Вагиз вазис у бани». Если свободных мест не было, Михалыч пропускал нас в «Арфу» как своих. Конечно, мы давали ему на лапу. И усаживал нас за служебным столиком. Сидели, курили. Просто дураки.
Кажется, мы говорили так: «Я лайкаю систему айвилок, бикоз она бывает с медной пряжкой». «Айвилок» — ай вилл ОК. Хотя, может быть, и «overlock» — обмётывающая строчка для краёв материи. Откуда эта строчка взялась и что она в целом означала — неизвестно. Какую-нибудь легкомысленную хрень-брень — в отличие от «науки», которая «умеет много гитик». Конечно, медная пряжка — это что-то военное, даже если она брошь или фибула. Не отсюда ли строчка: «Ну что тебе ремень, Елена, когда б не пряжка?»
«Арфа» была нашим местом. Другие, близкие места были не нашими: кафе «Зелёный огонёк» — для таксистов. И кафе «Артистическое» — там сидели Асаркан, Пал Палыч Улитин и Зиник. Примхатовские камергерцы.
В «Яму» ходили все, но «своей» её называли те, кто её везде подписывал: «МАИ-МЭИ, ФИЗТЕХ, МИСИ…»
Был у нас и другой Михалыч, изначальный, — стоял в прихожей магазина «Охотник» на Неглинке. Внутри магазина висели: на стене — голова кабана и под потолком фазаны. Сидели на тумбах: тетерев и глухарь. Так говорили задолго до нас, может быть ещё до войны: «Махнём к Михалычу», в смысле в «Охотник». Похлопывая по его мохнатой спине, я мысленно приветствовал его как хозяина заведения — Михалыча, позже — Михал Михалыча — Пришвина, тоже охотника, знатока леса и жизни животных.
Автора «Медведя».
В этом рассказе Михал Михалыч описывает свою встречу с медведем у реки Кода, притока Пинеги. Медведя Михалыч так и не увидел, но почуял его нутром, когда еловые лапки вдруг качнулись при безветренной погоде.
А увидел этого медведя некий промысловый охотник, находящийся у своей избушки на другом берегу реки, — как медведь шёл по следу Михалыча вплоть до того места, где Михалыч сел в лодку. Там, за большим выворотнем, медведь, привстав на задние лапы, смотрел на Михалыча, укладывающего в лодку рюкзак. Потом медведь забрался на дерево, чтобы оттуда наблюдать, как Михалыч спускается вниз по Коде.
Идём на коду — музыкантский жаргон: заканчиваем тему. Другое дело каденция — «херация — хренация».
Был в нашей округе и музыкальный спецмагазин «Музинструменты», ближе к ЦУМу. И магазин «Ноты», с Сандуновскими банями за своей спиной.
Мне кажется, что некоторые рассказы Пришвина выигрывают в моём пересказе. В них много такого, что требует их правки и, как говорил Бунин о Толстом, окорачивания. Ради их же пользы.
Понятно, что они для чего-то понадобились автору — какие-то никчёмные со своими атрибутами литгерои второго плана. Пьют не обязательный для повествования чай, идут на такую же работу — «слесарную» — её неизвестно зачем уточняет Пришвин. Павел Иванович (пропадает, едва появившись) ходит на работу в сапогах. Хозяйку, сказавшую трижды «Милый ты мой!» — поминай как звали — Домной Ивановной. Такое имя рисует комплекцию хозяйки, но отнимает у неё лицо. Иногда появляется Николай Алексеевич, нигде автором не названный. И бледные тени Леонида Ивановича, вроде Деда — охотника, словно впервые увидевшего в лесу двух лосёнков.
— И ты их не тронул? Студень-то какой! — сказал я (провокатор Пришвин).
Дед, с уважением посмотрев на меня, ответил:
— Студень из лосёнков вправду хорош. Только уж такие они хорошенькие… Забыл и про студень.
Хорошенькие, миленькие — Алкид и Фемистоклюс из города Добычина. Симпатичные голубчики, хорошенький студень, нехороший студент, страшный мальчик.
Судя по его же рассказам, Михалыч был сложным человеком, то есть — не всегда хорошим. Как естествоиспытатель — бездушным.
— Мы слышали, — говорил Михалыч, автор «Земляройки», — что прямой солнечный луч убивает землеройку — она ведь подземный житель. Вот и задумали мы (автор и девочка, его ассистент) испытать, правда ли это, а потом взвесить её, смерить, исследовать внутренности, положить в муравейник. Муравьи быстро очистят скелет, а мы его изучим.
Но в это время землеройка перепрыгнула через край банки, а земля ей что для рыбы вода: землеройка мгновенно исчезла.
Долго этот крохотный зверёк — мех с синеватым отливом, рыльце хоботком — не отпускал нашу мысль на свободу и всё держал её под землёй, где живут корни деревьев и между корнями всякие неведомые нам существа. «Столбики из пыли, — впоследствии уточнит Николай Алексеевич, — в просторных головных уборах и одеждах». В то время они выглядели именно так. Брат-муравей и жук-человек.
В поздней редакции автор исправит девочку на мальчика. Кстати, свой фургон Пришвин называл «Машенькой». Наверное, потому, что машинка. Или Мишенька. Землеройку — землечерпалкой.
А крот? «Что будет, если посадить крота вместе с землеройкой в банку?» — вот что ещё удумали тогда девочка и автор, ну чисто мальчишка, собирающий в банке разных пауков. Хорошо, что он «выпрыгнул» землеройку на свободу, при этом — вот зануда — зачем-то указав точную высоту банки.
Ещё рассказ — в том же духе, издевательском над животными: «Терентий».
Так Михалыч назвал тетерева, которого он продержал всю зиму у себя в городском доме. Дикую птицу боровую — на чердаке, чтоб любоваться им весной, когда тетерев затокует.
Павел Иванович, сосед Михалыча, не верил, что это — настоящий тетерев. Павел Иванович думал, что там, на чердаке, стучит ногой и фырчит сам Михалыч. Потешая себя, бормочет по-тетеревиному.
Как-то Михалыч уговорил опаздывающего на работу Павла Ивановича всё-таки подняться на чердак, посмотреть на Терентия. Но только — тс! — сняв сапоги. Чтоб ступеньки, скрипнув, не вспугнули птицу.
Терентий ходил по чердаку кругом; на пригнутой к полу его голове горели брови ярко-красным цветком, хвост раскинулся лирой, и по-своему он пел. Эту песню он взял у весенней воды, когда она, переливаясь, журчит в камешках. Затем эта прекрасная, но однообразная песня ему как бы прискучивала. Он останавливался, прислушивался — «фиу-фиу» — и с особенным лесным звуком «фу-фы» подпрыгивал вверх, как бы поражая невидимого противника.
Слесарь Павел Иванович долго не мог оторваться от этого дивного зрелища, и, когда наконец я напомнил ему о его работе (!), мы спустились, и на прощание он мне сказал:
— Спасибо, Михаил Михайлович, очень пришёлся мне по сердцу ваш Терентий.
Ушёл разутым — потому что дотошный автор на этот раз счёл возню с сапогами Павла Ивановича излишней. Само собой разумеющейся. Придираюсь, конечно. Но он первый начал.
Больше о Павле Ивановиче мы ничего не узнаем. Кроме того, что знали о нём и без Пришвина, — Чичиков.
А вот «фиу! фиу!» — это точно как «пиу! пиу!» — свист пуль в пересказе баталистов. Оттуда же «фурк-фук!». И «жвиг-жвиг!».
Некоторые его места о птичках я с детства знаю наизусть.
Например, о синичке. По его словам, мыслить — значит, как синичка, бегать по стволу дерева и вверх-вниз головой прыгать туда и сюда с веточки на веточку, ибо движение во все стороны есть одно из необходимых условий существования мысли.
Или — о некоей пичужке, которую я (автор ВК) определил как клеста: «Вот какая-нибудь пичужка сидит на ветке, шишку долбит, а носик у неё кривой, и линия этого носика есть часть траектории чего-то огромного, вроде Марса». Этот космический клюв говорит о том, что не вдруг, но предопределённым образом география мест, названных в честь Пришвина, — улица Пришвина в Бибирево и далее — пик Пришвина на Кавказе и ещё дальше — мыс Пришвина на Сахалине — переходит в астрономию — в астероид Пришвин.
Именно Пришвин, а не Пришвина.
Чтобы его увидеть, нужна особая звёздная карта и телескоп. Не скажешь просто глядя в небо: вон Пришвин пролетел, мгновенный пламень звёздного осколка.
Долго глядел промысловый охотник на медведя — когда же тот слезет с дерева. Так долго, что плюнул охотник да и ушёл к себе в избушку пить чай (!). Спрашивается: какой, к чёрту, чай?
И — почему охотник в должное время не схватил карабин, прицеливаясь: достанет ли он из карабина до того берега и успеет ли он достать?
Или будет глядеть, как медведь раздирает Михал Михалыча, некогда вздорного юношу, исключённого из гимназии с «волчьим билетом». За что? За грубость, учинённую учителю географии — Розанову Василию Васильевичу, как говорится, Вас Васычу. Какую грубость?
— Убью! — примерно так сказал Михалыч Васычу. За что? За несправедливую оценку его знаний. Намеренно уничижительную! Позже они помирились и одарили друг друга комплиментами. Михалыч подумал: правильно, что он тогда пожалел Васыча, милейшего человека. А Васыч сказал Михалычу, что его тогда всё-таки правильно изгнали из гимназии.
— К моему величайшему сожалению, мой дорогой!
Сдружила их любовь к философии и общая служба — Михалыч, как и Васыч, преподавал географию, там же, где когда-то и Васыч.
Но астероидом стал Пришвин.
Я всегда его вспоминаю, если в лесу вдруг качнутся еловые лапки при безветренной погоде. Что там — синичка-мысль прыгает с веточки на веточку?
Или клёст-марсианин шишку долбит? Или там, на вершине ели, ворочается медведь, до сих пор наблюдающий, как Михалыч асимптотически удаляется, то есть — всё время убывает, но никогда не исчезнет.
Заканчивался Столешников рестораном «Раздан». Мы шутили:
— Раз дан, другого не будет. А будет — как ты его отличишь от данного?
Чуть не забыл — наше распитие кубинского рома случайно совпало с победой Кастро над десантом контрас в заливе Свиней — Лос-Кочинос. И — с общим сдвигом в массах по случаю явления Гагарина в космосе. Тогда же, в те же апрельские дни 61-го, выступили и французские войска — в Алжире — против своего же генерала — де Голля — и были им подавлены, к счастью с минимальными жертвами. Но об этом я, кажется, уже рассказывал.
О чём я не сказал? О том, что кубинский ром нам показался несъедобной отравой.
Почему же всё-таки мы его выпили? По долгу. Коллективного обязательства.
1) Зачинщик — я. Так показали (под давлением) мои подельники, хотя мы условились говорить, что зачинщиками были все.
2) На деньги, накопленные от родительских «на пирожки и завтраки». И на два серебряных полтинника 1924 года из моей личной коллекции.
3) Брал Чистяков, самый жалостливый: «Батя послал!»
4) Пили у Колпина, потому что у него до труда не было родителей.
6) Точно никто не сказал — почему пили. Наверное, потому, что собралась нужная сумма и тут же подвернулось окно до труда; второпях пили без повода.
На что дознаватели сказали, что мы хуже зверей.