В общественном сознании у субъективности сложилась нехорошая репутация. Какой взгляд у объективности? Всегда объективный — прямой и ясный. В свете этого взгляда мы воспринимаем субъективный взгляд как если не совсем кривой, то несколько замутнённый. Мне тоже кажется, что объективность всегда права, а субъективность — склонна заблуждаться. Ведь, говоря, что «это моё, чисто субъективное мнение», я уже заранее пытаюсь оправдать его возможную ошибочность. Конечно, я лично согласен с существованием субъективности, но хотел бы это существование ограничить, например в политике. Хотя субъективисты там сами себя и губят — своим субъективизмом.
Не всегда субъективность и объективность — такие же антагонисты, как правда и ложь. Иной раз их взаимоотношения приобретают характер тесного сотрудничества. Например, из объективного превосходства ЦСКА над «Зенитом» (3:1) следует моё субъективное счастье, а субъективная информация «Сегодня мне как-то не по себе!» преобразуется в объективную: «И это — пройдёт!»
Субъективность утверждает: «О вкусах не спорят!», а объективность ее поправляет: «Спорят! Потому что есть объективные критерии!» «Вот и получается, — резюмирует субъективность, — что если б не эти ваши критерии, то жили бы мы все спокойно, не портя друг другу нервы, каждый — при своём вкусе!» Как видите, субъективность способна вступать с объективностью в состязательный диалог, иной раз обнаруживая при этом сомнительную игривость своего мнимого ума. Действительность такова, что бывает только объективной, а если она вдруг субъективная, то это уже — иллюзия! Разумеется — субъективная. Иллюзия может быть осмеяна, а с объективной действительностью, как и с милиционером при исполнении, — шутить нельзя! Ещё субъективность — непредсказуема: «А я так хочу!», капризна: «А мне это не нравится!» — и ненадёжна: «Какое мне дело до всех до вас?» Про объективность, желая усомниться в ней как таковой, говорят: сомнительная. А вот про субъективность так говорить нельзя — получится ей похвала, ибо сомнительная субъективность в этом случае обретает черты объективности. Также про объективизм никогда не скажут, что он — крайний, а вот субъективизм бывает крайний, такой, что дальше ехать некуда! Наверное, потому, что само слово «субъект» (какой-то, в шляпе, лысый, лохматый) часто употребляется с негативным оттенком: некий крайне неприятный тип, от которого лучше держаться подальше. Этот тип всё время повторяет: «Мне лично кажется…» Здесь слово «лично» — лишнее, но такой уж он субъект — никогда не упустит любой возможности, чтобы подчеркнуть своё право на свой субъективный взгляд. Конечно, объективность признаёт это право, но — исключительно в специально отведённых для этого местах: в лирических стихах и в любой иной исповедальной литературе.
Как-то пришлось мне рисовать иллюстрации к рассказу известного музыковеда Артемия Троицкого. Его текст представлял собой простую таблицу из двух колонок. В одной колонке помещался список всего того, что автор любит, а в другой — что не любит. В частности, Троицкий любит: солнцезащитные очки, бас-кларнет, муссы и желе, платья с декольте и подушки. Не любит: галстуки, презервативы, минеральную воду без газа, мобильные телефоны, компьютеры и колготки. Что я могу сказать об авторе этих признаний? Что человек он, скорее всего, хороший, наверное — родственная мне душа, с которым, однако, могла бы поспорить моя дочь — насчёт минеральной воды и лично я — насчёт, например, солнцезащитных очков. Мне они отвратительны.
Ещё мне не нравится ледниковый период. Нравится — юрский. Не нравится XVIII век и химия, почти во всех смыслах этого слова, за исключением — «нахимичить». Нравятся рыжие женщины с зелёными глазами. Многие считают, что таковые — ведьмы и их надо сжигать, если они не утонут. Я так не считаю. Очень плохое впечатление производят на меня бальные танцы. Скуластые и мосластые создания вертятся как заводные, выставив вперёд и назад ногу, как мне кажется, едва заметного третьего партнёра. Чуть лучше — танцы на льду, потому что там они поскальзываются и падают. А хуже может быть только синхронное плавание. Другое дело — спортивная гимнастика! Эти уравновешенные и точно выписанные по силуэту фигуры находятся в размышлении перед первым шагом. И вот он сделан, а дальше происходит — невероятное! После чего они делают заключительный шаг и немного оступаются, но мы их поддерживаем!
Не нравится мне нашейный платок на шее поэта Андрея Вознесенского и шляпа на голове артиста Михаила Боярского. Нравится — берет балетмейстера Игоря Моисеева. Все артисты, обритые наголо под «крутых», мне нравятся тем, что честно встретились со своим собственным идиотизмом. Собеседник, говорящий: «Без проблем!», мне не нравится, тем более — говорящий: «Это ваши проблемы!»
Мне нравятся хорошие слова «прощай, Рио-рита!» и не нравятся плохие слова «разрыв фолликул». Хорошее слово — «отстой», плохое — «нормалёк». Эвфемизм «блин» значительно хуже, чем похожий по употреблению «японский городовой» или «японский бог». Кстати, «япона мать» — очень плохая выдумка как иронических поэтов, так и владельцев суши-ресторана «Япона мама», что рядом с Концертным залом им. Чайковского. Говорю так, несмотря на то что Екатерина, родственница моей жены, как раз по отчеству Японовна и есть. Её дед, вернувшись с японской войны, назвал своего новорождённого сына Японом. И это мне нравится. А самым лучшим эвфемизмом я до сих пор считаю забытый ныне «мать-тиас ракоши!». К самому Матиасу Ракоши я равнодушен. Так же равнодушен я и к морепродуктам (frutti di mare). Нравится — pasta (спагетти с тёртым сыром и макароны по-флотски). К слову сказать, все кулинарные телепередачи отбивают у меня аппетит, а все скабрезные, вроде «Про это», — воспитывают во мне агрессивного ханжу. Когда в разнообразном эфире говорят: «Оставайтесь с нами!» — меня тошнит. Тут я вернусь к муссам и желе Артемия Троицкого. Это каким же надо быть маменькиным сынком, чтобы в давно уже зрелом возрасте хвастаться пристрастием к такой гадости! Я, например, в детстве любил есть обгоревшие спички, а мой сверстник, сосед, — пить керосин. Солёные огурцы внушают мне ужас. Но не сами по себе, а из-за того, что ими лет пятьдесят назад я должен был закусывать постылый рыбий жир. До сих пор, съев даже кусочек солёного огурца, я тут же воспринимаю прочую еду как пропитанную рыбьим жиром. Вот ещё примеры вкусовых галлюцинаций, также чисто субъективных. А. И. Куприн, будучи эмигрантом в Париже, говорил, что французское вино пахнет мокрой собакой. Сравни с мнением моего бывшего ротного командира: «Чужие женщины всегда пахнут псиной!» Так же и Вертинский: «Фи! Ваши розы пахнут псиной!»
Мне очень нравится быть чистым, а вот мыться — не очень! Ведь помывка — всего лишь необходимая гигиеническая процедура. Но многие киношники используют её как наилучший повод для показа обнажённых актрис. Я сочувствую этим бедолагам, которые по указке придурков-режиссёров вынуждены долго и нудно тереть себя мочалками так, будто они — шахтёры, только что из забоя! Также мне не нравится, когда герои порнографических фильмов целуются.
Раньше мне нравился хоккей. Теперь — не нравится. Наверное, из-за того, что я перестал различать шайбу на телеэкране. Согласитесь, что без шайбы все эти «ледовые сражения» выглядят абсурдными. Это — как смотреть оперу без звука. Впрочем, такое занятие мне как раз нравится. Звук отвлекает внимание зрителя от нечеловеческих усилий певца, без пения ещё более выразительных. А электрическая зубная щётка? Скоро и ботинки зашнуровывать вместо нас будет электричество. Да и носить их — оно же! Мне это никогда не понравится. Не нравятся мне и наши цифры: одни — римские, другие — арабские!
Как видите, на фоне простых перечислений (люблю — не люблю) возникают и психологический портрет их автора, и образ его времени. Допускаю, что и то и другое может настолько не понравиться моему читателю, что именно с них он и начнёт список своих антипатий, а исповедальная литература — обретёт своего нового автора.
Ещё мне не нравится бездушный автоответчик и по той же причине беседы врачей о здоровом образе жизни.
В силу того, что среднестатистический доход населения возрос, а мой личный — упал, объективная действительность мне также не нравится. Но здесь я умолкаю, потому что дразнить объективную действительность — большой грех, хотя я, кажется, знаю, как это надо делать: крикнуть ей в лицо, что она — субъективная!
Перечитав настоящий рассказ, я с удовольствием констатирую, что моя субъективность как одного из его героев — подлинная, а как его автора — сомнительная!