Есть люди, которые любят разговаривать сами с собой, например мастер Юра, этим летом неспешно ремонтировавший мою ванную.

Бывало, из-за приоткрытой двери до меня доносился его уверенный голос: «Отлично! Мы сделали это!» Но ему возражал другой его голос, сомневающийся: «Сделать-то сделали, а как заделывать будем?»

Насчёт своих разговоров с самим собой Юра спросил у меня: «Думаете, это какое-нибудь отклонение?» Я его успокоил: «Всё в порядке, со мной тоже иной раз происходит что-то в этом духе, особенно когда я занимаюсь сочинительством. Увы, литературные занятия неизбежно связаны с внутренним монологом, который, естественно, иногда прорывается наружу».

Однажды я сочинил сложное по ритму стихотворение — с репликами на разные голоса и притопыванием — для того, чтобы не выбиться из ритма. Нужные интонации и слова сочинялись в процессе репетиций, когда, разумеется, у меня дома никого, кроме меня, не было. Но была тетя Тоня, соседка снизу. Сначала она раздражённо стучала ложкой по трубе парового отопления, а потом вызвала милицию. «У вас тут что? — все перепились и передрались?» — спросили менты за дверью.

«Это значит, — сказал я в заключение мастеру Юре, — что наши с вами разговоры с самим собой вызваны профессиональной деятельностью, а не отклонением!»

Другое дело — «наш Вова», человек хороший, но с очевидным отклонением. Не занятый какой-либо профессиональной деятельностью, он целыми днями разговаривал сам с собой, стоя на улице Бестужевых возле магазина «Льдинка». Делал он это с чувством собственного достоинства, вполголоса и подолгу задумываясь над сказанным.

Сюда специально для общения с Вовой приезжал Игорь, подобно Вове также обречённый на говорение с самим собой. В отличие от нашего Вовы залётный Игорь был говоруном истерического типа. Любые слова в его исполнении звучали как ругань; замолкнув, он продолжал угрожающе жестикулировать.

Наблюдая за этими «не от мира сего» ребятами, я задавался двумя вопросами. Можно ли их общение назвать разговором, если собеседники говорят не друг с другом, но каждый — сам с собой в обществе друг друга? И зачем они собираются вместе, если каждый — самодостаточный? В случае плохой погоды они заходили внутрь «Льдинки» и продолжали беседовать там.

Конечно, Вова мог разговаривать и с нормальными людьми, например со мной. «Как дела?» — спрашивал Вова. Я всегда отвечал ему коротко: «Всё в порядке!» — но однажды ответил распространённо: «Всё в порядке, Ворошилов на лошадке!» Вове очень понравилось сказанное. Он пообещал запомнить эту поговорку и отвечать всем именно так.

Через несколько дней на мой проверочный вопрос «Как дела?» Вова ответил: «Всё в порядке!» — но — без Ворошилова. «А Ворошилов? Где Ворошилов?!» — спросил я. Боже мой, какая мука изобразилась на его бесстрастном лице! Как трудно он вспоминал и, наконец, с какой радостью вспомнил: «Ворошилов — на коне!»

Правильная с точки зрения рифмы, но инфантильная лошадка уступила место ошибочному, но монументальному коню — для пущего пафоса и оптимизма. Эту поправку я принял к сведению и теперь на вопрос моих друзей и знакомых «Как дела?» отвечаю именно так, как научил меня Вова: «Всё в порядке! Ворошилов — на коне!»

Забавно, что некоторые мои собеседники (молодёжь необученная) воспринимали Ворошилова исключительно как ведущего телевизионной программы «Что, где, когда?» — потому что там тоже какая-то лошадь ржёт, когда рулетка начинает крутиться.