Гена был слегка похож на Пушкина, за что друзья Гену подначивали: «Гена! Скоро декабрь — пора на Сенатскую!» или «Гена! Пойдём к Коле». — «К какому Коле?» — «Первому! Твоему личному цензору!»

Ещё Гена был похож на Иммануила Канта. Поэтому его иной раз называли Моней. К этим подначкам Гена относился философски и рассказывал мне о них посмеиваясь. Уж таким он был человеком. Человеком, всегда на кого-то похожим. Я называл его: «бамбуковый медведь».

Жил он в коммуналке на Метростроевской. Старожилы называли её Остоженкой, каковой она была раньше. Интересно, что, когда Метростроевскую официально переименовали в Остоженку, старожилы стали называть её по-старому — Метростроевской. Другие старожилы? Генина комната производила впечатление нежилого помещения. В основном — из-за того, что вся она была завалена бамбуком в связках и россыпью. Отсюда и «бамбуковый медведь». Тогда бамбук стоил копейки. Любой посвящённый мог его приобрести в магазине «Детский мир» в отделе «Сделай сам».

«Сделай сам — флейту!» — говорил Гена. Технология изготовления проста: от бамбучины отпиливается флейта. Затем её сердцевину прожигают раскалённым прутом, а отверстия — гвоздём. Даже самые пожилые флейты были способны удерживать этот особый сладковато-горький запах опалённого бамбука. Непосвящённое большинство воспринимало музыку разных бамбуковых флейт как одно и то же унылое нытьё, от которого, однако, Генина стена сотрясалась нешуточным образом. В эту стену стучал сосед, лимитчик и мильтон Володя, угрожая вызвать участкового, если Гена не перестанет «тянуть кота за яйца». А ведь я застал те ещё блаженные времена, когда Володя заходил к Гене на огонёк, чтобы распить на троих поллитру — втайне от жены и в сопровождении бамбукового дуэта (вторая флейта — моя). Пробовал дудеть и Володя. Наверное, тогда, медитируя, Володя думал о том, что он со своей семьёй прозябает в тесноте, а за его стеной жирует какой-то паразит с дудками, который только тем и занимается, что делает вид, будто он — Пушкин. Вот Володя однажды и вызвал участкового. Дескать, посмотри сам, коллега, как ему присоединить Генину комнату к своей.

Коллега увидел, что среди бытовых отходов и рухляди сидит отброс общества с обрезком муфты для кабеля высокого напряжения. Подробнее об обрезке муфты: длина — 2 метра, диаметр — 4 сантиметра, способен издавать тихие, но очень низкие звуки, доходящие до инфразвука. «Эксперимент с матерьялом», — говорил Гена про муфту. Ну а для участкового такой экспериментатор — очевидный подарок. На носу — Олимпиада, и таких, как он, требуется выселять за 101-й километр.

Вот что заговорщики написали о нём в протоколе: «Без определённых занятий, учинил пьяный дебош, пытался поджечь кухню и соседей, сквернословил». Это — полуправда. Полная правда выглядела так: Гена, художник в «каких придётся» издательствах, прожигал на кухне свои флейты, а соседки шипели ему под руку: «Ты только кухню не сожги!» Гена огрызнулся: «Кухню — не буду, но вас — обязательно!» И не сквернословил он, а просто хотел сказать: «кухня», а по пьяни получилась: «хуйня»!

К этим эпизодам злодеи добавили кое-что от себя: «…с ножом оказал сопротивление участковому милиционеру». Поскольку такое могло произойти в любой день, злодеи поставили дату «от фонаря»: 20 декабря, 19 ч. 30 мин. Протокол подтверждался свидетельскими показаниями самого участкового, соседа Володи и двух соседок.

Итак, делу был дан законный ход, и завертелось оно в нужную для злодеев сторону. Гена по повестке явился в прокуратуру, где прокурор мог не глядя раздавить его, как муравья. Но всё-таки — взглянул. И — изумился: «Послушайте, вы — вылитый Игорь Юрьевич! Вы ему кем-нибудь приходитесь?» Нет, не приходится, но Гена хочет сделать заявление. Произошло чудо: палач позволил себе выслушать возражения жертвы, спасибо неизвестному Игорю Юрьевичу.

Хорошо, что дата, проставленная в протоколе, оказалась для Гены памятной. В тот день он сидел допоздна в редакции газеты «Пионерская правда», рисовал картинки к новогоднему номеру. Ёлка, волк и Дед Мороз, летят дети на ракете. Может ли это кто-нибудь подтвердить? Подтвердили: главный редактор, сотрудники газеты, фирменный её бланк и круглая её печать.

И тогда делу был снова дан законный ход, но на этот раз в обратную сторону, губительную для злодеев. Соседки сразу же отказались от своих показаний: «По принуждению, силой заставили!» Сами злодеи тоже попытались оправдаться: «При чём тут конкретная дата, если он каждый день — нарушал?!» Но тогда, наверное, прокуратуре очень уж надо было прищучить кого-нибудь из МВД. Вот и прищучили.

В результате Володя с понижением в звании был отправлен в Наро-Фоминск, а в его комнату въехал Гена, потому что, оказывается, Генина комната была действительно нежилой, а их общая с Володей стена — некапитальной. «Инфразвук сработал!» — шутил Гена.

С тех пор Гену я не видел. Однажды он мне сказал по телефону, что ни с кем, кроме как с каким-то Генрихом, не общается. Разговор происходил где-то около четырёх утра. А недавно мне позвонили его ученики: «Гена умер, — сказали они, — сердце».

Поминки по Гене мы справляли на кухне его коммуналки вместе с его соседками. Не знал я, что у него были ученики. На поминки они пришли со своими бамбуковыми флейтами, сделанными под руководством Гены. Соседки слушали их игру с сочувственным молчанием. Ученики сказали: «Если учитель и был на кого-то похож, то — на Жан-Поля Марата». И еще: «Надо бы позвать Генриха. Кто-нибудь знает, как с ним связаться?» Нет, никто не знает. На всякий случай мы перечитали все Генины записи в коридоре на стене, где висел телефон. Среди них мы обнаружили каждый свой номер, но Генрих там не упоминался. Наудачу мы позвонили по нескольким безымянным номерам. Нет, таких нет. Перед тем как нам уйти, соседки отомкнули его «жилую» комнату: «Посмотрите, как он тут всё порушил!» Мы увидели, что всё предметное в комнате низведено до состояния осколков, щепок и клочков. Соседки причитали: «Ну как один человек мог сделать такое?!» — а я подумал: «Инфразвук сработал!»

Долго мне этот Генрих не давал покоя. Что за Генрих? Наваррский? Баварский? И вдруг я сообразил, что, возможно, это сам Гена и есть. Когда-то он говорил мне, что родители назвали его Генрихом в честь какого-то антифашиста. Но когда началась война, вся дворовая шпана стала дразнить Генриха «фашистом» и «Геббельсом». Поэтому Генрих стал называть себя Геной, а когда ему исполнилось 16, потребовал внести себе в паспорт своё новое имя. Неодиозное.

Конечно, надо было бы Гене оставаться Генрихом. Например, Генрих Боровик, Генрих Падва, Генрих Нейгауз — все достойные люди, хоть и Генрихи. А вот у Гены — всё сложилось как-то не так… И теперь, когда меня переспрашивают: «Инфрамузыка? А что это такое?» — я, начиная со слов «Эксперимент с матерьялом…», пытаюсь пересказать историю Гениной жизни.