Рашиду не нравился лес. В каком угодно лесу — хвойном или лиственном — он чувствовал себя неуютно. Ему казалось, что спрятавшийся за деревом враг может ударить его ножом в спину. А в степи никто к тебе незаметно подкрасться не может. Но и ты виден как на ладони. И со всех сторон в тебя летят стрелы.

«Тоска зелёная» — вот точное описание этих бескрайних, как море, капустных под Дмитровом полей, куда нас, сотрудников типографии и издательства «Молодая гвардия», привезли для оказания шефской помощи. Наборщиков, фальцовщиков, переплётчиц.

«Совхоз „Борец“ без нас никого не поборет!» — так с моей лёгкой руки шутили мои друзья из цинкографии — Георгий и Рашид.

Каждый день мы загружали капусту в подъезжающие самосвалы, но бывали дни и получше: после того как бригадиры пригоняли нас на место общего сбора, мы рассыпались по капустному полю и скрывались — иные, как партизаны, уходили в лес, а я окапывался среди капустных кочанов, подложив под себя капустные листья и укрывшись ими от дождя. Грыз кочерыжки, отсыпался.

Проснувшись, я замечал, что капустное море, как натуральное море, способно изменяться в цвете — от светло-салатового утром до серо-изумрудного вечером.

Из животного мира я наблюдал изредка пролетавших надо мною ворон и вблизи от моего лица — множество гусениц, пожиравших капустные листья. Думал: «Неужели из них когда-нибудь выпорхнут бабочки-капустницы?» Жили мы в помещении местного клуба «Борец», в суровых условиях, приближенных к фронтовым, — или зоновским, — уточнил Рашид. Эти условия располагали к злоупотреблению спиртными напитками и их заменителями. Многие «молодогвардейцы» относились к принудительной работе на трудфронте как к дополнительному отпуску. Желанному! А что? На законных основаниях и с сохранением зарплаты тебя отрывают от семьи сроком на целый месяц — вот ты и отрывайся — по полной программе!

Отъезжающим домой разрешалось взять с собой картошку — сколько поместится в одной сумке.

Я по полной программе не отрывался — из-за боязни открытых пространств. Другое дело, мы выпивали с Георгием и Рашидом — в уютной рощице, под печёную картошку. Её мы выкапывали на тех же совхозных полях — что «Борцом» почиталось как воровство. Картошку охранял патруль из совхозников и наших добровольцев. Приходилось и тут партизанить. Пустое на первый взгляд утверждение «Картошка — это не капуста» здесь, в наших условиях, воспринималось как народная мудрость: «Картошка — это тебе не капуста».

За этот месяц я научился вскрывать консервную банку ножом Рашида.

— Уйди, поломаешь! — говорили мне ребята. — Или порежешься!

Этот нож был дорог Рашиду как память о зоне — с наборной рукояткой из текстолита и с сорока пятью миллиметрами в обухе. Погонялом Рашида был «Ротшильд». Ротшильд говорил, что без крайней нужды материться западло, так же как говорить: «придурок», «сообщить», «обидеться», «мужики» и «офсет». И никогда — «Ротшильд».

У костра мы обсуждали надвигающийся на нашу типографию офсет. Как более прогрессивная (плоская) форма печати офсет должен был вытеснить высокую печать и вместе с ней — добрую, старую цинкографию.

Ребятам надо было или переквалифицироваться, или уходить в другое место. Но если офсет вездесущ, то какое это — другое место? Мы грубо шутили. Помню ещё, как мы подкалывали Рашида насчет его дендрофобии и как спорили о кукурузе — действительно ли она нам чужая, с инопланетной ДНК.

Однажды Георгий отозвал меня в сторону для серьёзного разговора между нами. К сожалению, он вынужден срочно уезжать. Поэтому он поручает Рашида — мне. Рашид, известно, недавно вышел из мест заключения. Драка с последствиями. Сейчас ему надо быть особенно «тихим», чтобы из-за какой-нибудь глупости снова не загреметь в эти места, на этот раз — надолго.

Так вот, если Рашид с кем-нибудь по пьяни повздорит и вдруг достанет свой зоновский нож и станет им кому-либо угрожать, я должен подойти к Рашиду и, глядя ему в глаза, спокойно сказать:

— Рашид! Ты меня знаешь. Я твой друг Витя. Плохого тебе не посоветую. Чтобы у тебя не было неприятностей, ты понимаешь… отдай мне этот нож, а завтра я тебе его верну. Ты ведь мне веришь?

— Верю, — скажет Рашид и отдаст нож.

Ты, главное, не бойся. Я сам эти слова произносил ему несколько раз и — ничего, как видишь — жив-здоров.

Я возразил:

— Извини, Жора, но я для этого не гожусь. По разным причинам. Главная — страх перед открытыми пространствами, а значит — и перед конфликтными ситуациями. Попроси линотиписта Лунёва — он каратист.

— Ты меня не понял, — сказал Жора. — Рашид тебя уважает, а про Лунёва он подумает, что его хотят обезоружить. Может и пырнуть! Я-то ведь его знаю.

— Ладно, — нехотя сказал я, — а сам подумал: «Фиг-то!» Выяснения отношений и их разборки внушали мне ужас, даже когда возникали на экране телевизора. Если они гневно кричали в лицо друг другу, что она исковеркала его жизнь, а он загубил её молодость, я сразу же вырубал электричество. А тут ещё и нож! С обухом.

К сожалению, клубная радиорубка продолжала по-прежнему функционировать, и танцы по выходным — тоже никто не отменял. На танцы стекались местные, всегда готовые наказать обидчика велосипедными цепями. Вот они, такая их наглая демонстрация Рашиду не нравилась. По его понятиям, шпана не имела права наглеть и борзеть в его присутствии.

Разумеется, все перед танцами для храбрости выпивали. Я-то сразу после этого падал на койку…

…и вот слышу сквозь дрёму: женщины завопили, а поверх общей матерщины — голос Рашида: «Ну чё, мужичьё?»

Я подошёл к окну, вижу, Рашид стоит прижавшись к стене клуба. В его руке — зоновский нож; и выделывает он этой рукой такие кренделя, какие выделывали пираты в фильме «Остров сокровищ», — петлеобразные рубящие движения с последующими колющими движениями. При этом он ловко перекидывал нож из одной руки в другую:

— Ну чё, мужичьё, на блатного потянули?!

Мужичьё предполагало всей кодлой наброситься на Рашида, но пока благоразумно держалось от него на расстоянии. Пока. Кольцо сжималось. Нет, наблюдать это было выше моих сил. Я отвернулся…

…и услышал голос: «Когда же ты будешь человеком?» Затем — не помню как — я вдруг оказался на танцплощадке. Действовал я тогда таким образом, каким описал меня Георгий в своём сценарии. Глядя в глаза Рашиду, я спокойно сказал:

— Рашид! Ты меня знаешь. Я твой друг Витя. Плохого тебе не посоветую…

И далее — до слов:

— Ты ведь мне веришь?

— Верю, — сказал Рашид и отдал мне нож. Затем мы оба, находясь в состоянии некоего гипноза, прошли мимо таких же загипнотизированных мужиков в клубную дверь.

Утром я вернул Рашиду нож, но он велел мне оставить этот нож у себя — в знак благодарности за мой поступок. Да и на хера он ему сдался, если к этому ножу второй срок всё время цепляется?

Хорошо, что я тогда, у клубной стены, не сказал ему:

— Ротшильд! Ты меня помнишь?

А ведь так и вертелось на языке. Но окоротил меня тот же навязчивый голос. Морализирующий:

— Когда же ты?!..

Хотя сейчас мне кажется, что он-то меня и подначивал:

— Скажи «Ротшильд!» — если ты не кролик ощипанный.