С детства я умел отличать Бенин от Бутана. Другое дело — Камчатка и Чукотка. Сразу не сообразишь, кто из них идёт вперёд, к Аляске, а кто — вниз, к Японии. Так же, до сих пор, я путаюсь среди станций метро «Арбатских» и «Смоленских». Но хуже всего, оказывается, вдруг забыть, в какой стороне Ленинградского проспекта находится метро «Динамо».

Я так и ответил прохожему: «Забыл. Знаю, что „Аэропорт“ вон там, через дорогу», за что и получил от прохожего удар по морде, со словами: «Когда же ты будешь человеком?!»

От удара моя кроличья ушанка слетела и покатилась, увлекаемая мощным автопотоком, как я узнал позже, в сторону от «Динамо».

Мы схватились — посреди Ленинградского проспекта, такого же, как и сейчас, бесконечного и жизнеопасного. С теми же словами: «Когда же ты будешь человеком?!» — прохожий попытался ударить меня ещё раз. И ещё.

Я боролся с ним по мере моих сил — без резких движений. Со стороны мы, наверное, напоминали давно не видевших друг друга дядю и племянника — обнимающихся и похлопывающих друг друга по спине; два шага — и мы в потоке.

В недопустимой близости от моего лица находилось лицо моего обидчика, не старое, но стариковское. Пышущее ненавистью. И дышащее.

Изловчившись, я бы мог это лицо, впоследствии замеченное в борьбе за трезвость в общесоюзном масштабе, зашвырнуть под самосвал или фуру дальнобойщика. Что меня остановило?

Страх. А вдруг у меня получится? А вдруг у нас обоих получится? И — эта особая, с надрывом, укоризна — «Когда же ты будешь человеком?!».

Чтобы так обозлиться, надо было следить за мной сызмальства и — с пристрастием.

Его попутчица металась по кромке проезжей части.

— Не связывайся с ним! — кричала она. Кому?

Позже это неприятное лицо возникло на газетных страницах и телевизионных экранах в качестве уже известного писателя.

В одном его произведении описывался город как чудовище, губящее своих извращённых жителей и приехавших туда простодушных провинциалов.

Отрицательным героем произведения (подозреваю, что я послужил его прототипом) являлся юноша с плеером и в наушниках. Положительный герой произведения (сам автор) вынужден обратиться к этому юноше как к случайному прохожему с неким очень важным и срочным вопросом и, не получив от него, бездушного в наушниках, ответа, мол ничего не слышу и не знаю, бьёт юношу по морде со словами, которые мне очень не хочется повторять. Я видел экранизацию этого произведения по телевизору.

Думаю, что тогда, много лет назад, этот прохожий, продвигаясь по чуждому проспекту, осознавал себя героем своего рассказа — о нестерпимом, а его попутчица ожидала от героя соответствующего поступка. Тут-то я и попался ему под руку. Наушники он мне надел позже — когда они вошли в обиход и сделались общим местом, изображающим «замкнутого на себя» эгоиста. Долго моя разбитая губа взывала к отмщению. И шапка. Пока рассудок не убедил меня в том, что я уже отмщён — тем, что великодушно спас жизнь лауреату Государственной премии и члену Президентского совета. Этих почётных званий он мог бы и не получить — шевельни я пальцем.

«Спасибо» от него я уже не услышу, но сам сказать ему «спасибо» могу:

— Допускаю, что заниматься писательством я стал именно с твоей нелёгкой руки. Спасибо, этой рукой ты как бы посвятил меня в литераторы и в герои моих будущих произведений — о наболевшем.

А что? В конце концов, Аполлон, призывающий Поэта к священной жертве, не обязан всегда являться так, как его когда-то изобразили язычники.

И Муза не обязана — в фиолетовом пеньюаре.