Монахи, увидев, что меня окружают викинги, бросились мне на помощь, хотя я не могу догадаться, что они задумали сделать. Дугал был одним из первых, и я крикнул ему: «Всё хорошо! Передай остальным, что бояться нечего. Ярл Харальд пришёл в гости!»

Дугалу удалось замедлить наступление монахов, которые неуверенно приближались, глазея на странно выглядящих варваров и тихо бормоча что-то в изумлении. Взяв Харальда и Гуннара под руки, я подвёл их к аббату Фраоху и Руаду и сказал: «Представляю вам ярла Харальда Бычьего Рёва, короля датчан Скании, и его карла Гуннара Боевого Молота».

«Передайте королю наши наилучшие приветствия и приветствуйте его во имя Господа нашего Христа», — сказал аббат. «Передайте ему, что он и его люди будут нашими почётными гостями».

Я рассказал об этом Харальду, великолепному в синем плаще и красивых штанах тёмно-красного цвета. Он предстал перед собравшимися монахами, сверкая золотом и серебром на шее и запястьях; его длинная рыжая борода была расчёсана, а концы заплетены в косы. На каждом рукаве у него было по семь серебряных повязок, а плащ скрепляли семь серебряных фибул.

Услышав приветствие нашего доброго аббата, он величественно склонил голову и жестом подозвал одного из своих карларов. Тот протянул ему объёмный кожаный свёрток, который Харальд взял и начал разворачивать. Мгновение спустя белое сияние серебра ослепило наши глаза.

Монахи ахнули и зашептались от изумления, увидев это зрелище, и мне потребовалось мгновение, чтобы осознать значение увиденного. «Кумтах?» Да, но какой переплёт! Он был из цельного серебра с тиснёным изображением креста; каждый конец украшал рубин квадратной огранки, а в центре – гроздь изумрудов. «Ярл Харальд, воистину! Я никогда не видел ничего подобного».

«Это для вашей священной книги», — объявил король, вручая сокровище аббату Фраоху. Он поклонился и пояснил: «Первый переплёт был утерян ярлом Миклагарда, что меня глубоко огорчает. Думаю, этот переплёт заменит его. Он сделан из серебра, добытого нами в Саразенских рудниках. Если бы не Аэддан, никто из нас не был бы сейчас жив и не мог бы наслаждаться нашим сокровищем».

Аббат едва поверил своим ушам, когда я перевёл слова ярла. «Это редкий и великолепный дар, господин Харальд», — ответил Фраох, потрясённый почти до глубины души. «И совершенно неожиданный. Мы не в силах как следует отблагодарить вас».

На это датский король ответил: «Не благодарите меня, — сказал он. — Сокровище — не дар; мы пришли торговать и принесли его в качестве платы».

«Торговля?» — поинтересовался аббат, когда я передал ему слова Харальда. Я взглянул на Гуннара, который стоял у плеча короля, дрожа от сдерживаемого волнения.

Обращаясь ко мне, Харальд Бычий Рёв произнёс: «С тех пор, как Аэддан вернулся, чтобы вызволить нас из рабской ямы, Гуннар не перестаёт рассказывать нам об этом вашем Боге. Он только о нём и говорит. Он не допустит ничего иного, кроме того, чтобы мы построили церковь для Христа и начали поклоняться ему в Скании».

«Я поклялся построить церковь, но у нас нет никого, кто мог бы научить нас, что делать. Поэтому, если мы хотим обрести мир, ты должен пойти с нами, я думаю».

Прежде чем я успел придумать, что сказать, Гуннар схватил меня: «Пойдем, брат. Я хочу, чтобы Ульф стал священником, и нет человека, который мог бы научить его лучше».

Я посмотрел на Гуннара, и радость нашей встречи померкла от его слов. «Лучше бы ты сказал что-нибудь другое, — сказал я ему. — Я не могу пойти с тобой. Я больше не священник».

«Не священник?» — подумал Гуннар, всё ещё улыбаясь. «Как такое возможно?»

Прежде чем я успел что-либо объяснить, аббат Фраох заговорил и попросил меня уговорить датчан остаться с нами и отпраздновать Пасху. Харальд, всегда готовый к пиру, с готовностью согласился, и мы прошли в зал, где им в знак приветствия предложили кубки мёда.

Аббат решил показать датчанам аббатство и объяснить все детали монастырской жизни, включая Святую Мессу, которая ознаменует начало нашего пасхального празднования. Поэтому мне пришлось переводить указания аббата. Харальд заявил, что ему интересно всё, и я был совершенно измотан переводом между ними двумя. Мы осмотрели часовню и молельню, башню с колоколом, монашеские кельи, гостевой домик и даже внутреннее пространство складов. Из всех мест, которые они посетили, датчанам больше всего понравился скрипторий.

«Смотрите!» — воскликнул Харальд, схватив только что отпечатанный лист веленевой бумаги. «Он похож на книгу Эддана».

Морские волки принялись изучать работу всех монахов, уделяя особое внимание искусным узорам и прекрасным цветам листьев, над которыми трудились писцы. Фраох настоял на том, чтобы показать им, как пигменты растираются и превращаются в чернила, как кропотливо наносится золото и как различные виды кожи собираются в книгу. Датчане восклицали, словно дети, обретя первые проблески понимания.

Из-за этого долгого отвлечения внимания мне удалось поговорить с Гуннаром наедине только после ужина. «Это очень хорошее место», — одобрительно сказал он. «Думаю, мы построим такое же место в Скании».

«Конечно», — согласился я. «Но я...»

«Карин бы это понравилось», — сказал он. «Хельмуту тоже».

«Жаль, что они не смогли пойти с тобой», — ответил я. «Но, Гуннар, я не могу…» Выражение печали на широком лице Гуннара заставило меня остановиться.

«Они умерли, пока я был викингом», — вздохнул он. «Йива сказала, что зима была суровой, их забрала лихорадка, и они умерли. Сначала Хельмут, потом Карин. Многие другие тоже умерли — думаю, всё было очень плохо».

«Гуннар, мне жаль это слышать», — сказал я ему.

«Привет», — вздохнул он, печально покачав головой. Мы немного помолчали, но лишь мгновение, потому что он вдруг улыбнулся и сказал: «Но у меня теперь есть дочь, она родилась весной, после того, как я ушёл. Она совсем как мать, и я назвал её Карин».

Его улыбка стала задумчивой. «Ильва теперь моя жена, так что всё не так уж плохо. Ах, но мне не хватает Карин, Эддан. Она была добра ко мне, и я скучаю по ней». Он помолчал, вспоминая свою хорошую жену, а затем добавил: «Но все умирают, и я увижу её снова на небесах, эй?»

Отчаяние набросило на меня свой темный покров, и я сказал: «Ты видишь, насколько ненадежен этот Бог, и все равно хочешь построить церковь? Воистину, Гуннар, тебе лучше без нее».

Гуннар посмотрел на меня с недоверием. «Как ты можешь так говорить, Эддан, особенно после всего, что мы видели?»

«Именно из-за всего, что мы видели, я говорю то, что говорю», — возразил я. «Богу нет до нас дела. Молись, если тебе от этого легче; делай добро, если тебе это угодно, но Бог остаётся невозмутимым и равнодушным в любом случае».

Гуннар на мгновение замолчал, глядя на маленькую каменную часовню. «Жители Скании молятся многим богам, которые их не слышат и не заботятся об этом», — сказал Гуннар. «Но я помню тот день, когда ты рассказал мне о Хесу, который поселился среди рыбаков, и был пригвождён к дереву скальдами и римлянами и повешен. И я помню, как подумал: этот Висячий Бог не похож ни на кого другого; этот бог тоже страдает, как и его народ».

«Я также помню, как ты говорил мне, что он бог любви, а не мести, и что любой, кто призовёт его имя, может присоединиться к нему в его великом пиршественном зале. А теперь я спрашиваю тебя: делает ли Один это для тех, кто ему поклоняется? Страдает ли Тор вместе с нами?»

«В этом и заключается великая слава нашей веры», — пробормотал я, вспомнив слова Руада, сказанные мне, но изменив их так, чтобы они отражали чувства Гуннара, — «что Христос страдает вместе с нами и через свои страдания приближает нас к себе».

«Именно так!» — с энтузиазмом согласился Гуннар. «Ты мудрый человек, Эддан. Я знал, что ты поймёшь. Это самое важное, я думаю».

«Ты находишь это утешительным?»

«Эй, — сказал он. — Помнишь, как надсмотрщик шахты собирался нас убить? Мы были там, наши тела были изломаны, кожа почернела от солнца — как же было жарко! Помнишь?»

«Конечно, это не то, что человек легко забывает».

«Ну, я думал именно об этом. Я думал: я умру сегодня, но и Хесу тоже умер, так что он знает, каково мне. И я думал: узнает ли он меня, когда я приду к нему? Да! Сидя в своём зале, он увидит, как я вплываю в залив, и побежит встречать меня на берег; он войдёт в море, вытащит мою лодку на песок и примет меня как своего брата-путника. Зачем он это делает? Потому что он тоже страдал, и он знает, Аэддан, он знает». Сияя, Гуннар заключил: «Разве это не хорошие новости?»

Я согласился, и Гуннар был так полон радости от этой мысли, что у меня не хватило духу сказать ему, что я не могу прийти и стать его священником. Позже тем же вечером, после того как наши гости разместились в гостевом домике со всеми удобствами, я лёг спать и вместо этого поймал себя на мысли о том, как странно, что Гуннар пришёл к вере таким образом.

Конечно, я сам рассказал ему большую часть того, что он знал. Но он перенёс те же тяготы и перенёс всё, что перенёс я, и даже больше – по крайней мере, я не потерял жену и друзей в лихорадке, будучи рабом на чужбине, – но страдания Гуннара породили в нём родство с Христом, тогда как мои – лишь разлуку. Это показалось мне очень странным. Ещё более странно, что я заснул, размышляя не о том, что случилось с Гуннаром, а о том, что случилось со мной.

Эта мысль преследовала меня весь следующий день. Был Страсти Господни, день памяти смерти Христа и начало пасхальных торжеств. В этот день монахи не работают, и у нас было время развлечь гостей. Аббат Фраох, никогда не упускавший возможности проповедовать веру, подозвал меня к себе и попросил собрать датчан, чтобы он мог обратиться к ним с речью. Я так и сделал, и он передал им приглашение креститься.

«Вы считаете это мудрым?» — спросил я, пока Харальд и остальные обдумывали предложение. «Они ничего не знают о христианстве. Их никто не учил».

«Я просто открываю дверь», — сказал мне аббат. «Пусть Господь приведёт, кого пожелает». Подняв руку в сторону совещающихся датчан, он сказал: «Посмотри на них, Эйдан. Они пришли сюда, чтобы найти священника и построить церковь. Ныне благоприятный День Господень! Пусть они укрепят свою веру — сейчас, пока дух ещё жив. Позже будет достаточно времени для наставлений».

Тогда Харальд заговорил: «Мы провели совет по этому вопросу, и решено, что Гуннар согласен. Поэтому он должен креститься сейчас».

Я передал ответ настоятелю, который выразил своё глубокое удовлетворение и тут же вывел всех монахов и датчан из монастыря по тропинке к ручью, где мы часто купались. Там Фраох снял мантию и вошёл в воду в мантии; чтобы быть переводчиком, мне было поручено присоединиться к нему. Он позвал Гуннара в воду, сказав: «Кто хочет воскреснуть со Христом, тот пусть и умрёт с Ним».

Сняв одежду, Гуннар вступил в ручей и пошёл к тому месту, где мы стояли. Настоятель задал ему три важных вопроса: Отрекаешься ли ты от зла? Принимаешь ли ты Христа? Останешься ли ты Его верным слугой до конца своих дней?

На каждое из этих слов Гуннар ответил громким «ХЭЙЯ!» После чего мы взяли его за руки, опустили в воду и воскресили для новой жизни веры. Настоятель взял свой сосуд со святым маслом и осенил крестным знамением лоб Гуннара, говоря: «Я знаменую тебя крестом Христа, ныне и впредь твой господин, искупитель и друг. Иди, Гуннар Боевой Молот, и живи во славу Божию посредством света, что в тебе».

Гуннар обнял меня и аббата, поблагодарил нас и, ликуя, вышел из ручья. Затем ему дали новую белую мантию, и монахи аббатства приветствовали его как брата во Христе. Затем, охваченные чудом момента, братья начали петь ему молитву крещения:

Излей на него свою благодать, Вечноживущий;

Дай ему добродетель и рост,

Дай ему силу и руководство,

Дай ему веру и любящую доброту,

Дабы он мог стоять пред Тобою счастливым.

во веки веков и трижды во веки веков.

Аминь!

Весь ритуал настолько впечатлил наблюдавших за ним Морских Волков, что все они сбросили одежды и тоже забрались в воду, чтобы креститься. Харальд потребовал, чтобы его крестили следующим, и аббат оказал ему эту честь, позвав Руада, Келлаха и ещё нескольких человек помочь. Церемония заняла у нас большую часть дня, и когда мы собрались в сумерках на вечерню Страстей Господних, к нам присоединилось тридцать новообращённых. Я перевёл им слова молитв и псалмов, и они признались, что всё это им очень понравилось, даже доставило удовольствие.

В течение всего ужина и всего следующего дня мне приходилось объяснять, что все это значит, поскольку новообращенные христиане хотели знать, будут ли они теперь непобедимы в битве и всегда удачливы во всех своих начинаниях.

«Нет», — сказал я им. «На самом деле, всё совсем наоборот. Если судить по моей жизни, то вам несказанно не повезёт, и вы будете вечно уязвимы для любого зла под небесами».

Эта мысль, полагаю, не давала мне покоя, потому что я никак не мог уснуть и не мог отдохнуть, ворочаясь на кровати. Незадолго до рассвета я проснулся, встал и вышел из кельи, обнаружив, что аббатство исчезло в ночи. Вокруг меня проснулась безликая равнина, простирающаяся во всех направлениях до самого горизонта, без каких-либо особенностей, без цвета, без единого холма, без скалы, без дерева – пустынное место с завывающим ветром и пробирающей до костей пустотой.

Что случилось с аббатством? – подумал я. – Куда все делись?

Пока я пытался осознать чудовищность этой катастрофы, высоко над собой я услышал крик орла в полёте. Я поднял глаза и увидел, как огромная птица парит в одиночестве в пустом небе, расправив крылья и зорко глядя в поисках места для отдыха.

Внезапно я оказался вместе с этим орлом, ищущим, тоскующим по месту для отдыха. Всё искал и искал, но так и не находил; над дикими пустошами птица парила, и лишь глухой свист ветра в раскинутых кончиках перьев составлял ей компанию. Я чувствовал, как ноющая усталость наваливалась на эти широкие крылья, рассекавшие пустое небо, но эта чудесная птица продолжала летать, и повсюду виднелись пустотные просторы, и нигде не находилось места для отдыха.