В последующие дни я избегал разговоров о паломничестве. На все вопросы я отвечал уклончиво, пренебрежительно, и в конце концов братья перестали спрашивать. Жизнь в монастыре продолжалась, и что сделано, то сделано. Я вернулся к работе, к повседневным делам. Работа, на которую я когда-то смотрел с такой гордостью и восторгом, теперь казалась мне скучной, один только скрип пера раздражал, а написанные слова не имели никакого смысла. Молитва стала лишь способом сбежать из скриптория; и хотя я преклонял колени в часовне вместе со всеми, я так и не открыл своё сердце Богу.

Как я мог молиться? Я знал Бога таким, какой он есть: чудовищным предателем душ, требующим почестей, поклонения и послушания, требующим жизни и любви, обещающим защиту, исцеление и убежище. А потом, когда нужда была наибольшей, и желанное убежище не требовало… ничего. В обмен на годы рабской преданности он не дал ничего, даже меньше, чем ничего.

Каждый день, стоя на коленях в часовне и слушая молитвы простых братьев, я думал: «Ложь! Всё враньё! Как можно верить хоть одному слову?»

И вот раненое животное, которым было моё сердце, заболело и начало пожирать себя в своих страданиях. Я всё глубже и глубже погружался под тяжестью злобной скорби. Когда Бринах и Ддеви уехали, чтобы вернуться в своё аббатство в Британии, я не проводил их и не попрощался. Дугал позже отчитал меня за это, но мне было всё равно. Я сам был сплошным горем, и дни проходили незаметно и безразлично.

Однажды я проснулся и увидел, что в Келлс снова пришла зима, и понял, что не заметил смены времён года. Серость земли и неба была серостью моей собственной погрязшей в невежестве души. Стоя перед кельей, я взглянул через грязный двор на нашу маленькую церковь и с отвращением отпрянул. После сверкающего великолепия Святой Софии и башен Великой мечети наше грубое каменное строение показалось мне жалким, неуклюжим. Я оглядел все места, которые когда-то считал возвышенными в своей скромной простоте, и нашёл их грубыми, уродливыми, вульгарными и отвратительными на фоне ослепительной реальности всего, что я видел и делал в Византии.

И тут, к своему ужасу, я осознал, что сияющая истина моих воспоминаний стремительно меркнет, сменяясь пустотой, сгущающимся мраком теней, движущихся во всё расширяющейся пустоте. Скоро не останется ничего – скоро не останется даже теней, и тьма станет непроглядной.

О, но когда-то мои воспоминания пульсировали жаром крови жизни. В отчаянии я заставил себя вспомнить, что когда-то я ходил с королями и разговаривал на языках, никогда не слышимых в этой стране. Когда-то я стоял на носу корабля «Морской волк» и бороздил океаны, неведомые здешним морякам. Я скакал верхом по пустынным землям и обедал экзотической едой в арабских шатрах. Я бродил по легендарным улицам Константинополя и преклонялся перед троном императора Священной Римской империи. Я был рабом, шпионом, моряком. Советником и доверенным лицом вельмож, я служил арабам, византийцам и варварам. Я носил лохмотья пленника и шелковые одежды сарацинского принца. Когда-то я держал украшенный драгоценностями нож и собственноручно лишил жизни. Да, и когда-то я держал в объятиях любящую женщину и целовал ее теплые, послушные губы.

О, если бы я умер в Византии!

Смерть была бы гораздо, гораздо лучше грызущей, ноющей пустоты, которая теперь была моей жизнью. Я склонил голову и застонал от безысходности. В ту ночь я в последний раз пошёл в хижину своего исповедника.

77

«Я больше не могу здесь оставаться», — сказала я ему, и безнадежность сделала меня резкой.

«Конечно, ты меня удивляешь, Эйдан. Я думал, ты давно нас покинул», — ответил Руад, затем жестом пригласил меня в свою камеру и предложил сесть. Опустившись на стул, он сжал руки и спросил: «Что ты ожидал найти?»

Его вопрос, как и его спокойное поведение, застали меня врасплох; мне пришлось попросить его повторить, так как я не был уверен, что правильно расслышал.

«Твое паломничество, Айдан, — что ты ожидал найти в Византии?»

«Правда?» — спросил я, задетый его тонким намёком на то, что я каким-то образом виноват в своих несчастьях. «Я ожидал смерти», — ответил я и рассказал ему о видении, которое мне приснилось накануне отъезда.

«Странный сон, конечно», — кротко признал Руад. Он на мгновение задумался, глядя на деревянный крест на каменной полке. «Паломничество называют Белым Мученичеством», — размышлял он. «Но мы говорим, что паломник ищет не место своей смерти, а место своего воскресения. Странное утверждение», — заметил он, — «если только паломник не был каким-то образом уже мёртв».

Он позволил словам сделать своё дело. Затем, устремив взгляд на меня, он сказал: «Я слышал от Брина и Дугала почти всё, что произошло. Естественно, они очень мало знают о твоём пребывании среди Морских Волков и Саразинов, но, думаю, из того, что они мне рассказали, я достаточно понимаю, чтобы понять, как всё было у тебя». Он неожиданно улыбнулся. «Эйдан, ты прожил жизнь, которую твои братья едва ли могут себе представить. Ты видел больше, чем большинство людей могут увидеть за десять жизней. Ты был щедро благословлён».

«Благословенный!» — я поперхнулся этим словом. «Проклятый, ты хочешь сказать».

Не обращая внимания на мою вспышку, он продолжил: «Поэтому я еще раз спрашиваю тебя: а чего ты ожидал?»

«Я ожидал, что Бог сдержит своё слово», — ответил я. «По крайней мере, хотя бы это. Я думал, что могу положиться на правду. Но я узнал, что правды нет. Невинных убивают повсюду — они умирают, моля Бога о спасении, и смерть всё равно забирает их. Хранители веры — непостоянные лжецы, а святая Церковь Христова — гнездо змеи; император, соправитель Бога на земле, — подлый, нечестивый убийца».

«Жизнь — это школа духа, Эйдан», — произнёс Руад с мягкой настойчивостью. «Учёба — потребность нашей души, а страдание — наш самый убедительный учитель».

«О да, это школа», – согласился я, чувствуя пульсирующую боль тщетности. «Это ужасная школа, где мы усваиваем суровые и горькие уроки. Мы начинаем с доверия и узнаём, что никто не достоин нашего доверия. Мы узнаём, что мы одни в этом мире, и наши мольбы остаются без внимания. Мы узнаём, что смерть – единственное неизбежное. Да, мы все умираем: большинство в агонии и мучениях, некоторые в страданиях, а немногие счастливчики – в мире, но мы все умираем. Смерть – единственный ответ Бога на все наши молитвы».

«Не богохульствуй, Эйдан», — строго предупредил секнаб.

«Богохульство!» — гневно бросил я. «Да ведь я говорю самую суть Божьей истины, брат. Что за богохульство? Мы уповали на Господа Бога и оказались безумцами, уверовав. Мы терпели рабство, пытки и смерть, а Бог и пальцем не пошевелил, чтобы спасти нас. Я видел, как нашего благословенного епископа Кадока изрубили на куски прямо у меня на глазах, а Бог — Бог, которого он любил и которому служил всю свою жизнь — даже пальцем не пошевелил, чтобы облегчить его страдания».

Руадх сурово посмотрел на меня, неодобрительно нахмурив брови. «Как Он ничего не сделал, когда Его возлюбленный сын умер на кресте», — заметил мой анамкара. «Мы ближе всего к Христу, когда разделяем страдания мира. Думаешь, Иисус пришёл избавить нас от боли? Откуда ты взял эту мысль? Господь пришёл не для того, чтобы избавить нас от страданий, а чтобы указать нам путь через них к славе. Мы можем преодолеть наши страдания. В этом обещание креста».

«Обещание, которое стоит столько же, сколько и воздух», — сказал я. «Тринадцать монахов покинули это аббатство, и только четверо вернулись. Мы заплатили страшную цену — и всё впустую! Все наши мучения оказались напрасными и не привели ни к чему хорошему. Единственные счастливчики, которых я вижу, — это варвары: они отправились на грабеж и вернулись богаче, чем могли себе представить. По крайней мере, они получили то, что хотели».

Руад помолчал какое-то время. «Эйдан, ты потерял веру?» — спросил он наконец.

«Я не потерял веру — её у меня украли», — прорычал я. «Бог покинул меня!»

«Так вот почему вы хотите уйти», — заметил секнаб. Он не пытался меня отговаривать, и я был за это благодарен. «Не знаете, куда бы вы могли пойти?»

«Нет», — сказал я. «Я знаю только, что мне здесь больше нет места».

«Думаю, ты прав», — мягко согласился мой мудрый анамкара. «Я думаю, тебе следует уйти».

И снова его отношение меня удивило. «Правда?»

«О да, конечно. Тот, кто страдал так же, как ты, и чувствует то же, что и ты, не должен здесь оставаться». Он посмотрел на меня с отеческим сочувствием. «Зима, однако, тяжёлое время. Оставайся хотя бы до весны, скажем, до Пасхи».

«И что же мне делать до тех пор?» — подумал я.

«А до тех пор», — ответил он, — «вы можете использовать это время, чтобы подумать о том, чем вы хотели бы заняться, когда уедете».

«Хорошо», — согласился я. Это казалось разумным планом, и другого у меня не было. «Я останусь до Пасхи».

Приняв решение, я в каком-то смысле стал жить легче. Конечно, я не чувствовал себя таким уж Иудой. Я стал смотреть на весну и думать, куда мне идти и что делать. В конце концов, я решил вернуться к своим. Даже если я не останусь с ними, то, по крайней мере, смогу остаться там, пока не найду лучшего места. В конце концов, я всё ещё был дворянином своего клана; хотя прошло много лет с тех пор, как я последний раз был в поселении, меня не прогонят.

Дни медленно таяли, и, словно медленный белый прилив, отступала долгая зима. Наступила весна, и с приближением Пасхи я начал думать, что сказать Дугалу; он ничего не знал о моём решении покинуть аббатство. И всё же, как бы я ни готовился поднять с ним этот вопрос, когда наступал момент, я находил более веские причины воздержаться.

Тем не менее, когда земля прогрелась до мягкой и приятной весны, я решил, что, что бы ни случилось, я расскажу ему при первой же возможности. За три дня до Пасхи я отправился на его поиски, но нигде не смог найти. Один из братьев сказал мне, что, по его мнению, Дугал следует своему сезонному обычаю, помогая пастухам с ягнением в соседней долине.

Там я нашёл своего друга, сидящего на склоне холма и наблюдающего за стадом. Он тепло меня поприветствовал, и я сел рядом с ним. «Брат, — сказал я, — у меня бремя на сердце».

«Говори же, — сказал он, — если это облегчит бремя, которое придётся делить». Я заметил, что он не смотрел на меня, а не отрывал глаз от пасущихся овец. Возможно, он уже почувствовал мой уход по тому, как я вёл себя с ним всю зиму.

«Дугал, я…» — слова застряли у меня в горле. Я сглотнул и продолжил. «Дугал, я ухожу. Я не могу…»

В этот момент я замолчал, потому что Дугал вскочил на ноги. «Слушайте!» — крикнул он, указывая на долину.

Глядя туда, куда он указывал, я увидел фигуру мужчины – монаха, одного из пастухов, – летящего вниз по склону со всех ног. Он что-то кричал на бегу, но я не мог разобрать слов. «Что он говорит?»

«Тсс!» — настойчиво прошипел Дугал, приложив руку к уху. «Слушай!»

Крик раздался снова, и на этот раз я его услышал. «Волки!» — сказал я. «Он увидел волка».

«Не волк», — ответил Дугал, уже отворачиваясь. «Морские волки!»

Вместе мы помчались обратно в аббатство, спотыкаясь о зимнюю стерню на невспаханных полях. Мы прибыли туда, запыхавшись, чтобы поднять тревогу; в мгновение ока весь монастырь был охвачен упорядоченным хаосом: монахи сновали повсюду в мрачной и решительной попытке спрятать сокровища аббатства: чаши и тарелки, используемые для Святых Таинств, подсвечники, алтарный покров, рукописи и те самые дорогие нам книги, независимо от того, имели ли их обложки хоть какую-то ценность.

К счастью, предупреждение пришло вовремя, и когда грозные налётчики появятся, мы уже были готовы. Аббат Фраох встретит их у ворот и предложит скот и зерно, если они не тронут постройки.

Поэтому он позвал меня к себе. «Я думаю, ты можешь говорить с ними на их родном языке», — сказал он.

«Да, он и сам говорит как настоящий Морской Волк», — услужливо ответил Дугал.

«Хорошо», — сказал настоятель и передал послание, которое я должен был передать.

«Попробую, — ответил я, — хотя это может и не помочь. Их трудно убедить, и они никого не станут слушать, когда их охватит жажда серебра».

«Делайте, что можете, — сказал настоятель. — Мы поддержим вас молитвами».

Руад, заняв свое место рядом с настоятелем, сказал: «Мы все будем молиться за тебя, Айдан».

Я размышлял, как лучше всего встретить налётчиков, и решил, что если отойду немного от ворот один, то у меня будет больше шансов отразить атаку. Добравшись до аббатства, они вряд ли услышат ни слова. Поэтому, пока остальные монахи собирались у ворот, чтобы понаблюдать, я вышел по тропе, чтобы встретиться с мародерами лицом к лицу.

Теперь я их видел. Перейдя ручей, они уже поднимались по длинному пологому склону холма: отряд из не менее тридцати викингов, и листовидные наконечники их длинных копий блестели на солнце.

Я услышал позади себя тихий гул. Оглянувшись через плечо, я увидел братьев аббатства, стоящих на коленях, сложа руки и возносящих пламенные молитвы к Богу за меня.

Когда я обернулся, Морские Волки были ближе. Я разглядел людей в передних рядах и попытался определить, кто из них может быть их военачальником. Огромный, массивный датчанин, возвышающийся над своими братьями по оружию, казался подходящим кандидатом, но затем я заметил, что рядом с этим гигантом идёт фигура, чью походку, будь то днём или ночью, я всегда узнаю.

Мгновение спустя мои ноги уже неслись им навстречу с криками: «Харальд! Гуннар! Это я, Эйдан!»

Следующее, что я помню, – это рёв Харальда Булл-Рёха, и я погрузился в привычный ритуал сокрушения костей, который среди отважных на морские походы датчан считался приветствием. «Я знал, что мы найдём тебя, если продолжим искать», – гордо заявил Гуннар. «Я им сказал, и вот ты здесь».

«Он так часто нам говорил, что мы не сможем успокоиться ни дня, пока не найдём тебя», — объяснил ярл Харальд. «Мы ищем тебя с тех пор, как лёд начал таять».