Брин поблагодарил его и сказал, что, каким бы заманчивым ни было его предложение, мы долго отсутствовали и стремимся вернуться в аббатство, которое всё ещё находилось в двух днях пути от берега. «Однако, где речь идёт о торговле, — добавил он, — думаю, вы увидите, что у местных жителей серебро говорит само за себя».

Мы попрощались с Пьетро и всеми его людьми по очереди, а затем поднялись по извилистой узкой тропе на вершину скалы, где нас встретила небольшая толпа людей, которые увидели корабль и собрались в ожидании новостей и торговли.

Старшина протиснулся вперёд, чтобы поприветствовать нас. На его лице отразилось искреннее изумление, когда он понял, кто стоит перед ним. «Ху!» — воскликнул он. «Посмотрите на себя! Посмотрите на себя! Вернулись из чужих земель такими же здоровыми, как в тот день, когда уехали!» Быстро оглядевшись, он поискал среди нас, а затем осмотрел тропу по скале и причал внизу. «Благослови меня Майкл, где остальные? Где все остальные? Они придут после?»

«Приветствую, Ладра», — ответил Бринах. «Да, мы вернулись — мы вчетвером, одни. Увы, после нас больше никого не будет».

Это вызвало бурю обсуждений в толпе. Ладра перевела взгляд с одного на другого и сказала: «Ну-ну, как бы то ни было, добро пожаловать домой. Вам есть что рассказать, и мы с удовольствием вас выслушаем».

«Боюсь, с этим придётся немного подождать», — ответил Бринах. «Наш первый долг — сообщить о нашем возвращении братьям в аббатстве. День хороший, и мы хорошо отдохнули; думаю, нам нужно немедленно отправляться в Келлс».

Лицо Ладры вытянулось, и люди застонали. Указывая на пристань внизу, я сказал: «Вон стоит человек с готовым серебром. Неужели вы заставите его стоять на пристани, пока он не устанет и не уплывёт в поисках более охотно торгующих в другом месте?»

Это вызвало лёгкий переполох, когда люди поспешили вниз, чтобы встретить Пьетро и оказать ему должный приём. Поднявшаяся суматоха позволила нам проскользнуть сквозь толпу и продолжить путь, не встретив никакого гостеприимства, пусть даже и с самыми благими намерениями. Взвалив на плечи свои многочисленные поклажи, мы двинулись в путь.

О, как же было чудесно ощущать под ногами мягкий дёрн и вдыхать прохладный, влажный, туманный воздух. На каждом шагу взгляд встречала блаженная зелень всех оттенков – успокаивающий бальзам для глаз, привыкших к сухим, бесцветным, каменистым пустыням востока. Весь день я бродил, погружаясь в чудеса воспоминаний: каждый холм и каждое дерево казались чудом, сотворённым заново, чтобы освежить душу и усладить чувства.

Снова оказаться в Ирландии и узнать это место, как в первый раз, — нет ничего прекраснее.

Мы шли до полудня, отдохнули у реки, а затем снова шли, пока ночь не скрыла нас от дороги. Хотя у нас не было с собой еды, мы не считали это трудностью, ведь для поддержания сил было достаточно ещё раз поспать под летними звёздами и вдохнуть тихий, мягкий, благоухающий воздух этой мирной земли.

Поднявшись до рассвета, мы с энтузиазмом двинулись в путь, с такой энергией и скоростью, что к вечеру мы увидели Кенаннус-на-Риг. Мы остановились на последнем склоне холма, чтобы взглянуть на окружённое камнями поселение через долину, слишком охваченные нахлынувшими смешанными чувствами, чтобы говорить: счастье благополучного возвращения переплеталось с печалью по нашим дорогим братьям, которых больше не было рядом с нами.

И вот, пока мы стояли и смотрели, раздался чистый, ясный звук монастырского колокола, возвещающего о вечерне. С третьим ударом Дугал уже спускался с холма, а с пятым уже бежал. Мы помчались вниз, мчась изо всех сил; я бежал за Дугалом, а Бринах и Ддеви следовали за мной. Мы добрались до ворот аббатства, запыхавшись и уставшие, но благодарные за это.

«Домой!» — воскликнул Дугал, его лицо сияло от напряжения и ликования. «Эйдан, дружище, мы дома!»

Его крик выманил из хижины привратника. Он взглянул на нас, бросился к колоколу и начал звонить, возвещая о нашем прибытии. «Благослови вас Бог, братья! Добро пожаловать!» — крикнул он, пытаясь перекричать колокол.

«Паулин!» — весело крикнул Дугал. «Перестань звонить, мы ничего не слышим!»

Брат Паулинус подошёл и предстал перед нами, нетерпеливо ожидая в сумерках, полный вопросов и приветствий. Из часовни к нам уже устремлялись монахи, и менее чем через три удара сердца нас со всех сторон окружили наши добрые братья, которые радостно кричали «привет», хлопали нас по спинам и славили Бога и всех небесных сонмов за наше благополучное возвращение.

И вот тогда, посреди всего этого веселья, я снова почувствовал, как мерзкий змей поднимает голову в моей душе. Увы, он не умер вместе с Никосом, он лишь уснул. Вид всех этих дорогих братьев с их радостными лицами и их хвалы за то, что мы храним того же Бога, Который предал смерти стольких других, заставляли меня содрогнуться. Даже стоя и слушая крики радости, звучащие в ушах, я чувствовал, как яд сочится из моей израненной души.

Боль была почти невыносимой. Я с трудом мог оставаться среди них, улыбаясь, смеясь, принимая их добрые пожелания, хотя всё, чего я хотел, – это сбежать. Я видел, как Дугал опустился на колени, моля Либира о прощении за то, что тот толкнул его на скалы, – и отвернулся, чувствуя, как к горлу подступает горькая желчь.

И вот перед нами предстал аббат Фраох, распростёр руки в знак приветствия, приветствуя наше прибытие. За ним, радостно улыбаясь при виде нас, стоял Руад, аббатский секнаб и мой дорогой духовник. «Смотрите!» — произнёс Фраох, и его надломленный голос поднялся в радостном хриплом приветствии. «Путники вернулись! Паломничество завершено. Да будет прославлен Господь Христос за Его верную и неизменную защиту!»

Последовал новый взрыв ликования, которому добрый настоятель позволил продлиться ещё некоторое время, прежде чем поднял руки, призывая к тишине. «Братья, справедливо приветствовать наших сородичей хвалой и благодарностью», — сказал он. «Однако я вижу, что вернулись только четверо оттуда, откуда отправились тринадцать, и было бы постыдно не спросить о тех, чьё отсутствие требует объяснений».

Бринах вышел вперёд и сообщил печальную новость: мы действительно единственные выжившие из паломничества, а все остальные погибли, сменив мученичество белых на мученичество красных. Это вызвало в толпе ропот скорби и скорби, особенно по умершим монахам, которые покинули нашу общину.

Затем Брин жестом пригласил Дугала выйти вперёд. Высокий монах протиснулся вперёд, снял со спины тщательно завёрнутый свёрток и положил его на землю к ногам аббата Фраоха.

«Эйдан, — сказал Дугал, кивнув в мою сторону, — не хотел, чтобы бренные кости нашего благословенного епископа Кадока оставались среди безбожников в языческих землях. Мы привезли мощи епископа домой, чтобы похоронить их со всеми почестями и уважением».

Настоятель печально посмотрел на сваленные в кучу кости. «Ну что ж», — сказал он. «Ах, mo croi, это горе для меня и для всех нас. Христе помилуй». Подняв глаза, он снова сказал: «Спасибо, брат Дугал. Спасибо, брат Айдан. Как мило с вашей стороны быть таким внимательным к сочувствию других. Мы все признательны вашей нежной заботе».

Ха! – подумал я, и гнев вспыхнул во мне. – Рассказать вам, как он умер? Рассказать вам, как жизнь этого благочестивого человека была жестоко отнята, а тело брошено в помойку, не вызвав ни малейшей нежности, кроме вчерашней бараньей туши? Сказать вам, что его кости были извлечены только для того, чтобы банда безбожных варваров смогла спасти награбленное сокровище? Рассказать вам правду о непоколебимой защите Бога?

Я, конечно, ничего подобного не сказал, а просто почтительно кивнул в знак признания слов аббата.

Затем аббат Фраох сказал: «Вечерня отслужена, и молитвы начались. Давайте пойдём в часовню и возблагодарим Бога за благополучное возвращение паломников».

Все заговорили разом, засыпая нас вопросами и требуя, чтобы их услышали; нас подхватила толпа, выражающая наилучшие пожелания, и понесла к дверям часовни. Там мне предстояло выдержать время молитвы, более тягостное для меня, чем сто дней рабства в калифских рудниках. По крайней мере, когда всё это наконец закончилось, настоятель разрешил нам удалиться в приготовленные для нас кельи.

Он запретил кому-либо задавать нам вопросы в ту ночь и отпустил нас спать. «Вижу, вы устали от долгого путешествия», — сказал он. «А теперь идите отдыхать, а утром мы будем ждать ваших рассказов».

Так мне больше не пришлось говорить о пережитых нами невзгодах. В отчаянии я покинул церковь и направился к кельям; Дугал шёл рядом со мной, довольный тем, что снова оказался среди друзей и в привычной обстановке. «Ах, мой крест», — вздохнул он с удовлетворением. «Это хорошо. Ты так не думаешь, Дана?»

«Да», — ответил я.

«Говорю вам правду», — заявил он, — «были времена, когда я не думал, что мы когда-нибудь снова увидим это место».

«Я тоже», — сказал я и подумал: «А теперь, когда мы снова здесь, интересно, что же было такого важного? Что мы пытались сделать? Что это значило?»

«Тебе грустно, Эйдан?» — спросил Дугал.

«Нет, просто немного устал», — сказал я, чтобы избежать дальнейшего разговора на эту тему. «Я не ожидал, что придётся отвечать на столько вопросов».

«Вы были в Византии, — просто заметил Дугал, — а они — нет. Конечно, им любопытно. Нельзя их за это винить».

В келье была еда – буханка чёрного хлеба и немного медовухи на случай возвращения домой. Я поел один при свете единственной восковой свечи и лёг спать, размышляя о том, как же тихо вокруг… но на рассвете меня разбудил звон заутреннего колокола, возвещавшего о начале нового дня.

Я очень давно не слышал этого звука, но как только я его услышал, моё сердце сжалось при мысли о том, что всё время, пока меня не было, один и тот же колокол день за днём звонил, призывая к девичьей молитве, и ничего, абсолютно ничего не изменилось. Монастырь был всё таким же, как и в день моего отъезда; его жизнь продолжалась так же, неизменно, как до моего рождения и как будет продолжаться после того, как я обращусь прахом в безвестной могиле.

Отчаяние, возобновившееся с утра, нахлынуло на меня чёрными волнами. Я побывал в Византии и за её пределами. Я видел чудеса несравненного богатства и власти. Я служил арабским властителям и терпел жизнь раба. Я любил сарацинскую принцессу – помилуй Христос, будь я лучше, я бы сейчас женился! О, Казимаин, прости этого мерзкого глупца.

Воистину, я приобщился к жизни, немыслимой для простого братства аббатства. И вот я снова среди монахов Келлса, и ничто не изменилось, кроме меня самого, да и то не в лучшую сторону.

Я лежал на соломенном тюфяке в жемчужно-сером свете рассвета, глядя на мрачный каменный потолок своей камеры, тонувший в тщетности, которая захлестнула меня и потянула всё глубже и глубже в пучину безнадежности. Я зажмурился, чтобы сдержать слёзы, но они всё равно вытекали из-под век и катились по щекам.

Как я мог выдержать этот день? Как я мог выдержать невинный интерес, который каждое моё слово вызывало у тех, кто остался? Как я мог выдержать бесконечные невежественные вопросы и удовлетворить доверчивое, невежественное любопытство? Что мне было делать?

Я оставался в своей келье до окончания звонка к началу службы, а затем отправился в хижину Руада. Его там не было, но я всё равно зашёл и сел на пол, чтобы дождаться его прихода. Ожидая, я оглядел голую каменную комнату с узким отверстием в стене и тонким соломенным тюфяком на полу, кожаную булгу, висящую на ремешке на деревянном крюке над тюфяком, неглубокий таз с водой у изножья кровати, железный подсвечник, каменную полку с маленьким деревянным крестом – всё было точно так, как я помнил, точно так же, как в день моего ухода.

Комната читала мне одинокий псалом, гимн отчаяния и бесплодной тщетности. Мне снова захотелось выбежать, но тут я услышал приближающиеся шаги. Через мгновение в комнату вошёл Руад.

«Вот ты где, Эйдан», — сказал он, подходя к своему креслу, словно возобновляя разговор, прерванный чем-то на время. «Когда я не видел тебя ни в зале, ни на молитвах, я думал, что найду тебя здесь».

«Ты всегда знаешь меня лучше, чем я сам», — сказал я ему.

«Всегда любил», — сказал он и улыбнулся. Он сложил руки на коленях и какое-то время смотрел на меня, улыбаясь про себя. «Добро пожаловать домой, Эйдан», — наконец выдохнул он. «Рад снова тебя видеть».

«И я рад тебя видеть, секундант», — сказал я.

«Правда?» Он вопросительно поднял бровь. «Выражение твоего лица говорит совсем другое». Он помолчал, но, когда я не стал отрицать, продолжил: «Я разговаривал с Бринахом. Он говорит, что это было твоё решение взять книгу домой».

«Он сказал, что привело меня к такому решению?»

«Да», — ответил Руад, — «но я хотел бы услышать это от тебя».

«Паломничество не удалось», — сказал я ему, и вся горечь, которую я чувствовал, вспыхнула с новой силой. «Ничего нельзя было сделать».

«Он сказал, что ты говорил с императором наедине».

«Да, я слышал. Что ещё тебе рассказал Бринах?»

«Он сказал, что ты спас им жизни».

Тот день, когда-то столь яркий в моей памяти, теперь казался таким далёким. Я медленно покачал головой. Здесь, в однообразной простоте аббатства, моя прежняя жизнь уже сходила на нет.

Я посмотрел на Руада – моего анамкару, верного друга моей души – он много лет терпеливо выслушивал мои сны и исповеди, направляя меня, подталкивая, помогая мне тысячью способов своими мудрыми советами. Он знал меня лучше, чем кто-либо другой, но даже Руад никогда не узнает больше, чем мельчайшую часть того, что произошло. Как я мог сказать ему – с чего начать?

«Ничего страшного», — сказал я. «Любой другой сделал бы то же самое».

Мы ещё немного поговорили — в основном об аббатстве и о моём возвращении к обязанностям в скрипториуме, — и когда я встал, чтобы уйти, Руад проводил меня до выхода. «На возвращение потребуется время, Эйдан. Не рассчитывай вернуться, как будто ничего не произошло».