Остальные ошеломленно уставились на меня.

«Здесь не может быть справедливости», — заключил я, мрачный от безысходности ситуации. «Василий никогда не был законным императором; Лев, как бастард Михаила, имеет законные права на престол, но он, как и человек, воспитавший его, — интриган и убийца».

В наступившей тишине шум воды в фонтане стал громче. Я увидел, что взошла луна и залила мягким светом многотенистый двор.

«Теперь я понимаю, что Никос имел в виду, — сказал Бринах, — когда назвал Василия узурпатором». Глядя на меня, он спросил: «Что он имел в виду, когда назвал тебя падшим священником?»

Я ничего не ответил.

«Эйдан, — мягко сказал он, — ты все еще один из нас?»

Я больше не мог выносить боль и печаль в их глазах, поэтому, отвечая, отвёл взгляд. «Нет», — тихо сказал я. «Я давно перестал быть священником».

Через мгновение Бринах сказал: «Никто не находится вдали от быстрой и надёжной руки Божьей. Я помолюсь за тебя, брат».

«Если хотите», — ответил я. Бринах принял это и не стал меня больше давить. В этот момент из банкетного зала по двору прокатилась волна смеха. «Вам стоит пойти и насладиться пиром», — сказал я им. «Радуйтесь с радующимися».

«Ты присоединишься к нам, Дана?» — спросил Дугал.

«Возможно», — допустил я. «Через какое-то время».

Они ушли, снова предоставив меня одного. Лишь после их ухода я заметил Казимейн, стоящую на другом конце двора в тени колонны. Она смотрела на меня, ожидая. Я тут же встал, но прежде чем я успел подойти к ней, она решительно направилась ко мне, стиснув зубы и сжав губы. Я уже видел этот взгляд раньше.

«Ты разговаривал со своими родственниками», — сказала она, приподнимая вуаль. «Я не хотела мешать». Опустив взгляд, она сложила руки на груди, повторяя заготовленные слова.

«Ты никогда не вторгаешься в чужие дела, любовь моя», — легкомысленно сказал я.

«Эйдан, пожалуйста, мне трудно это говорить». Она помолчала, а когда заговорила снова, в её голосе послышалась решимость. «Я не выйду за тебя замуж», — просто сказала она.

"Что?"

«Мы не поженимся, Эйдан».

«Зачем?» — спросил я, поражённый внезапностью её заявления. Она опустила глаза на сложенные руки. «Зачем ты это говоришь, Казимейн? Между нами ничего не изменилось».

Она медленно покачала головой. «Нет, любимый, ты изменился».

Не в силах ответить, я просто смотрел на нее, и холодное, знакомое оцепенение распространялось от моего сердца.

Она подняла голову и посмотрела на меня, её тёмные глаза были серьёзны и серьезны. «Прости меня, Эйдан».

«Казимайн, скажи мне, как я изменился?»

«Вам нужно спросить?»

«Я действительно спрашиваю», — настаивал я, хотя в глубине души знал, что она права. Не зная точно почему, я чувствовал себя вором, пойманным на месте ограбления, или лжецом, уличённым в лжи.

«Я наблюдал за тобой последние несколько дней. Мне ясно, что ты больше не верующий человек».

«Я больше не христианин, это правда, — сказал я ей, — поэтому разница в наших верованиях не должна создавать никаких трудностей для нашего брака. Я люблю тебя, Казимейн».

«Но речь идёт не о любви, — мягко сказала она, — а о вере. Я вижу, что ты больше не христианин, не потому, что отрёкся от веры во Христа, а потому, что отрёкся от Бога. Отрекшись от Бога, ты больше ни во что не веришь. Айдан, женщине ислама запрещено выходить замуж за неверного. Это карается смертью».

Когда она это сказала, в её глазах была только жалость; тем не менее, я чувствовал, как последний кусочек твёрдой земли уходит у меня из-под ног. «Но в Самарре…»

«В Самарре всё было иначе, — резко сказала она. — Ты был другим. Я знала, что ты разочарован, но когда я увидела тебя в мечети, я подумала, что ты человек, который всё ещё уповал на Бога. Теперь я знаю, что ты не веришь ни во что, стоящее выше тебя». Опустив голову, она добавила, почти про себя: «Я надеялась на то, чего быть не может».

«Казимайн, пожалуйста», — попросил я, отчаянно цепляясь за последнюю оставшуюся уверенность. Хотя это глубоко ранило меня, я не мог оспаривать её слова. В моём сердце осталось достаточно честности, чтобы признать правду, когда я её услышал.

«Мы больше не помолвлены».

Не могу сказать, что сила её решимости меня удивила. В конце концов, она была той самой сарацинской принцессой, которая бросила вызов своему дяде и рискнула всем, чтобы в одиночку последовать за нами в пустыню. Она проявила стойкость во всём и не требовала меньшего от мужчины, который разделит с ней жизнь. Конечно, даже слепой мог бы увидеть, что я ей не ровня. Когда-то, возможно, но теперь уже нет.

«Если бы мы могли остаться в Самарре», — сказал я, наконец приняв окончательность её заявления. «Я бы женился на тебе, Казимейн. Мы были бы там счастливы».

Думаю, это тронуло её, потому что её манера общения со мной смягчилась, и она протянула руку к моему лицу. «Я бы пошла за тобой хоть на край света», — прошептала она. Затем, словно это признание могло обернуться против неё, она отстранилась, выпрямилась и добавила: «И всё же между нами всё кончено».

Завернувшись в одежду, она снова опустила вуаль. «Я буду молиться, чтобы Бог даровал тебе мир, Эйдан».

Я смотрел, как она удаляется, стройная и величественная, с высоко поднятой головой. Дойдя до колоннады, она обернулась и, оглянувшись, крикнула: «Прощай, моя любовь». Шагнув в тень, она исчезла, оставив в воздухе лишь слабый, стойкий аромат апельсинов и сандалового дерева.

Прощай, Казимейн. Я любил тебя и люблю до сих пор. Ни одна другая женщина не завладеет моим сердцем; оно навеки твоё.

Я долго оставался один во дворе, прислушиваясь к звукам праздника и наблюдая за медленным движением звёзд над головой. В конце концов, я не присоединился к празднеству, а провёл во дворе всю ночь, несчастный и одинокий.

Никогда ещё я не чувствовал себя таким отверженным и покинутым. В ту ночь я плакала из-за утраты веры не меньше, чем из-за утраты любви. Последняя тонкая нить, связывавшая меня с миром и с самим собой, оборвалась, и теперь моя душа была совершенно потеряна.

75

Когда на следующий день к полудню прибыл логофет казначейства, он обнаружил несколько сонного короля Харальда, окружённого оборванной толпой увядших варваров, обломками шести винных бочек и множеством разбросанных костей и осколков посуды. По представлению императорского чиновника ярл чудесным образом пришёл в себя и, любезно предложив логофету свиной окорок (от которого придворный столь же любезно отказался), они сели за стол, чтобы подвести счёты.

Естественно, мне пришлось сидеть с ними, чтобы переводить для Харальда. Как и в подобных случаях, я вскоре испытал своего рода благоговение перед способностью хитрого датчанина использовать скрытые возможности любой ситуации. Вооружённый скромным арсеналом оружия, он, тем не менее, пользовался им с впечатляющим мастерством: то уговаривая, то уговаривая, то дуясь, уговаривая или требуя; он мог кричать так, что от гнева сотрясались крыши, но никогда не выходил из себя; он мог то убедительно демонстрировать добродушное невежество, то производить сложнейшие расчёты с поразительной скоростью и точностью.

К моменту отбытия логофета он выглядел ошеломлённым и сломленным. А почему бы и нет? Харальд одержал полную победу, уступив по пути несколько мелких сражений, но при этом одержал верх и выиграл войну. Императорская казна пополнилась более чем на шестьдесят тысяч серебряных денариев, сделав Харальда и немногих выживших Морских Волков богачами.

Когда позднее в тот же день пришла оплата — половина в серебряных денариях, а другая половина в золотых солидах, упакованная в пять прочных морских ящиков, окованных железом, как и было оговорено, — я помог ярлу Харальду поставить отметку на пергаментном свитке, который придворный предъявил, чтобы зафиксировать получение датчанами платежа.

Когда чиновник и его люди ушли, Харальд предложил мне долю богатства. «Возьми её, Эддан», — настаивал он. «Если бы не ты, никто из нас не дожил бы до наших дней и не смог бы насладиться нашим счастьем. Мы не можем легко отплатить тебе за это, но мне было бы очень приятно увидеть, как ты его примешь».

«Нет, ярл Харальд, — сказал я ему. — Утраты, связанные с этим сокровищем, — твои. Отдай их вдовам и сиротам тех, кто не вернётся домой».

«Я их обеспечу, не волнуйтесь», — сказал король. «Но у нас более чем достаточно. Пожалуйста, возьмите что-нибудь».

Я снова отказался, но Харальд уговорил меня взять с собой щедрую сумму золотых солидов, чтобы помочь мне и другим монахам на обратном пути. Предложение показалось разумным, и я принял монеты, после чего Морской Король удалился, сказав, что найдёт другой способ отплатить мне. Затем он объявил новый пир – в честь их нового богатства. Празднества заняли остаток дня и глубокую ночь. Когда веселье достигло своего апогея, датчане принялись безрассудно хвастаться тем, как они распорядятся богатствами, которые привезли с собой домой. Гуннар и Хнефи решили превзойти друг друга.

«Когда я вернусь домой, — громко заявил Хнефи, — у меня будет корабль, отделанный золотом!»

«Только один корабль?» — подумал Гуннар. «У меня будет целый флот кораблей, каждый больше предыдущего, с мачтами и вёслами из золота».

«Хорошо и хорошо», — величественно продолжил Хнефи, — «но у меня также будет питейный зал больше, чем у Одина, — с сотней чанов масла, чтобы утолить жажду всех моих карларов, а их у меня будет тысяча».

«Что ж, для тебя это может сгодиться», — высокомерно согласился Гуннар, — «но такая жалкая хижина мне не подойдет, потому что у меня будет десять тысяч карларов, у каждого из которых будет свой собственный чан с маслом».

Хнефи презрительно рассмеялся: «Чтобы вместить их всех, нужен зал гораздо больше Валгаллы!»

«Ну что ж», — Гуннар улыбнулся, видя, с какой лёгкостью ему удалось поймать Хнефи, — «у меня будет такой зал — больше Валгаллы, — так что у каждого из моих вельмож будет место за столом, чтобы пировать со мной. И сотня скальдов будет петь мне хвалу днём и ночью».

Так и продолжалось: каждый стремился превзойти другого, демонстрируя возмутительную жадность, возвеличенную всё более и более экстравагантным хвастовством. Зрители подбадривали обоих соперников, громко смеясь и восхваляя каждую новую вершину воображаемой неумеренности.

Я сидел и слушал, и меня одолевала ноющая усталость, пока я переводил взгляд с одного сияющего лица Морского Волка на другое. Они были так похожи на детей, такие простые и незамысловатые в своих удовольствиях и желаниях, не осознавая ничего, кроме настоящего момента, которому они отдавали всё своё безграничное внимание. Я смотрел на них и мечтал вернуться к этой невинности. Затем, утомлённый тяжестью всего, что произошло за последние два дня, я побрел к своей постели.

Несмотря на ночную пирушку, на следующее утро датчане встали рано и поспешили к пристани в Псаматии, где стояли корабли. Когда жизнь в Константинополе вернулась к обычному ритму, остальные ворота снова открылись, и Харальд повёл три ладьи в небольшую гавань, обслуживавшую богатые дома вдоль Золотого Рога, – так, по его словам, было удобнее следить за запасами провизии для возвращения домой.

«Когда вы уедете?» — спросил я его. Мы стояли на набережной в Венецианском квартале и наблюдали, как датчане грузят мешки с зерном на свои корабли.

Он прищурился, глядя на небо и море, а затем крикнул что-то Торкелю, который распоряжался складировать припасы по мере их поступления. Получив в ответ хриплое ворчание, Харальд повернулся ко мне и сказал: «Завтра. Мы давно не были в Скании, очень давно, и мужчины жаждут вернуться к своим жёнам и родным. Погода хорошая. Мы отправляемся завтра».

«Понимаю», — сказал я, расстроенный внезапностью отъезда. «Конечно, я спущусь и провожу вас».

«Да», — сказал Харальд, хлопнув меня по плечу своей большой рукой. «Ты сделаешь это, Эддан».

Затем он ушёл, но я наблюдал, как он идёт вдоль пристани, разглядывая корабли; время от времени он окликал кого-то на борту, останавливался, чтобы положить руки на киль или ударить кулаком по борту. Через некоторое время я покинул пристань, когда Харальд и Торкель махали руками невысокому человеку на борту изящного торгового судна с жёлтыми парусами.

Позже, когда некоторые из Морских Волков вернулись из города, Гуннар и Толар подошли ко мне, неся большую сумку. «Ярл Харальд говорит, что нам нужно уезжать завтра», — просто сказал Гуннар. «Мы будем скучать по тебе, Аэддан».

«Я тоже буду скучать по тебе», — ответил я. «Но тебе нужно думать о Карин и Ульфе. А у Толара есть родня. Они все будут рады снова увидеть вас обоих».

«Эй, — согласился Гуннар, — и я буду рад их видеть. Честно говоря, Аэддан, когда я вернусь домой, я больше никогда не пойду в викинг. Мы с Толаром обсуждали это, и оба согласны, что становимся слишком старыми для таких приключений». Толар многозначительно кивнул.

«Мудрое решение», — сказал я им.

«Мы принесли тебе подарок в память о нашей дружбе», — сказал Гуннар. Он достал из сумки небольшую глиняную чашу и вложил её мне в руки. Чаша была неглубокой, но искусно сделанной; внутри она была украшена синим и белым узором, изображавшим человека в короне, держащего в одной руке копьё, а в другой — крест. Под изображением человека, стоящего, казалось, на вершине купола Святой Софии, было написано слово «Лев».

«Это великолепная чаша, Гуннар. Но я не могу её взять. Карин была бы в восторге от такой чаши. Лучше отдай её ей».

«Нет-нет», — сказал он. «Этот — для тебя, Эддан. У нас есть ещё шесть таких же».

На этом мы расстались, и я пообещал спуститься на корабль, чтобы проводить их. «Садитесь с нами сегодня вечером за стол», — пригласил Гуннар. «Выпьем вместе в последний раз».

«Тогда сегодня вечером», — согласился я.

Но в тот вечер я не сидел с ними. Повсюду вокруг меня та жизнь, которую я знал, подходила к концу; все шли своим путём, и я не мог этому помешать, да и не желал бы – отнюдь! Я был рад, что беда закончилась. И всё же я не мог найти в себе сил сидеть с ними и поднимать кубки в честь дружбы, которая, как и всё вокруг, умирала.