«Мне доставляет особое удовольствие сообщить Вашему Величеству, что преступник, ответственный за эти и другие чудовищные преступления, был задержан и осудил себя собственными устами». Он бесстрастно посмотрел на тело на полу. «Суд теперь в руках Всемогущего Бога, перед которым однажды предстанут все люди».

Медленно кивнув, Лео ещё раз взглянул на окровавленный труп перед собой. «Возможно, было бы лучше, — сухо заметил он, — если бы преступник сначала предстал перед более земным судом».

«Тысяча извинений, василевс, — ответил лорд Садик. — Я могу лишь выразить своё глубочайшее сожаление. Человеческая слабость — это бремя, которое мы все должны нести как можем, ваше величество, и события развивались быстрее, чем мы могли бы направить их к более приемлемому результату. Тем не менее, я абсолютно уверен, что вопрос решён удовлетворительно, и что справедливость, всегда являющаяся прерогативой Единого Истинного Бога, восторжествовала».

Протянув руку к телу, Садик заключил: «Суд Аллаха всегда скор. Скажем, что в данном случае он, возможно, был несколько быстрее, чем принято ожидать».

Император Лев повернулся и отдал приказ своим стражникам, двое из которых тут же скрылись. Повернувшись к нам, он сказал: «С телом преступника будут покончены в соответствии с его преступлениями». Он направился к двери. «Однако, если нам удастся убедить вас остаться с нами, мы хотели бы услышать больше о средствах и методах, о которых нам только что рассказали».

«В самом деле, василевс, — смело заметил эмир, — я также считаю, что осталось ответить на иск и уплатить долги».

С этими словами Лео повернулся и повёл меня в тронный зал. За ним следовал Амир Садик в сопровождении Казимейна; за ним следовал ярл Харальд в окружении датчан; следом шёл Джастин и стража у ворот. Бринах, Ддеви и Дугал, растерянные и сбитые с толку, подошли ко мне с ошеломлёнными лицами. «Айдан, почему?» — вот всё, что они смогли сказать.

Как я мог рассказать им то, чего сам не знал? Я повернулся и последовал за свитой, пройдя мимо тела, лежащего лицом в луже крови. Краем глаза я заметил, как Фейсал наклонился и поднял что-то с пола; он принёс это мне.

«Кади сказал своё слово», — сказал он, и я увидел, что он протёр клинок. Фейсал снова заткнул мне оружие за пояс, сказав: «Всё по воле Аллаха. Да будет хвала Аллаху».

73

«Да пребудет с тобой мир Аллаха во все дни твои, мудрый басилевс», — сказал Амир Садик. «Истина чаще бывает горькой, чем сладкой, но она укрепляет всех, кто её принимает. Вкусите же, если хотите, чтобы ваше суждение было приправлено проницательностью».

Так говорил эмир, рассказывая обо всем, что произошло: о посольстве в Трапезунд и о долгом сезоне переговоров, приведших к первоначальному мирному соглашению; об ужасных невзгодах, которые последовали за этим, включая жестокую резню на Севастийской дороге, убийство губернатора и порабощение выживших в рудниках.

Лев слушал, сидя не на своём золотом троне, а на простом походном стуле, какие часто использовали военачальники. Образ генерала, ведущего битву, дополнялся двумя рядами фарганских телохранителей, выстроившихся позади него. Императорское хмурое выражение снова вернулось к Лео, когда тот обдумывал историю, которую ему поведал Садик.

Когда эмир наконец закончил, он сказал: «Соглашение, которое мы предлагаем, было достигнуто страшной ценой. Немногие проявили храбрость, ещё меньше знали причину своих мучений, но такая жертва, как их, не должна быть обесчещена теми, кто обладает властью и авторитетом. Саразины готовы возобновить договор, который был куплен такой дорогой ценой».

Лео, с задумчивым выражением на вытянутом лице, кивнул. «Мир между нашими народами — благородное и, надо сказать, дорогостоящее стремление, лорд Садик. С вашего одобрения мы перепишем договор. Естественно, это потребует вашего непосредственного участия».

«Успешное заключение мирного договора имеет первостепенное значение, — сказал Садик. — Именно с этой целью я прибыл в Константинополь и именно с этой целью я готов служить вам».

Затем василевс Лев обратил внимание на датчан. Ярл Харальд был вызван и занял место перед императором. Он жестом пригласил меня присоединиться к нему, что я и сделал.

«Владыка, — сказал я, — с вашего разрешения я переведу слова короля для вашего величества».

Склонив голову в знак согласия, император сказал: «Мы даем вам право говорить».

Я слегка кивнул Харальду, и он тут же изложил свои требования императору. «Достопочтенный император, — произнёс он, и его голос прозвучал в огромной комнате, как низкий гром, — я Харальд Бычий Рёв, ярл датчан Скании, и слуга императора Базиля, который взял меня к себе на службу для защиты своих кораблей. Я совершил это с непревзойдённым мастерством и отвагой, пожертвовав одним кораблем и всеми, за исключением шестидесяти храбрецов».

«Простите нас, господин Харальд, — ответил Лев, когда я передал слова короля, — если мы признаем, что не знаем об этом соглашении. Как бы то ни было, мне известно, что мой предшественник часто добивался подобных договорённостей. Сколько же вы должны были получить за эти услуги?»

«Великий вождь, — ответил Харальд, говоря через меня, — согласованная компенсация составляет тысячу номисмов за короля и его корабли и восемь денариев за каждого человека ежемесячно, подлежащая выплате по завершении службы в Трапезунде и благополучном возвращении в Константинополь».

Харальд, придумав что-то добавить, толкнул меня локтем и заговорил снова. «Базилевс, ярл Харальд почтительно просит принять во внимание стоимость одного прекрасного корабля и жизни ста двенадцати верных людей». Харальд вспомнил ещё об одном обстоятельстве: «Не забывая о тяготах рабства, перенесённых королём и его людьми во время службы императору».

Император ещё больше нахмурился на своём узком лице. Он обдумал ответ, прежде чем ответить, подперев подбородок кулаком и не отрывая взгляда от громадных датчан. Это дало мне отличную возможность понаблюдать за императором; я всё ещё не был уверен, насколько он участвовал в замыслах Никоса. Думаю, какая-то малая часть меня всё же хотела верить в лучшее, поэтому я наблюдал за ним, ожидая хоть какого-то знака надежды.

«Господин Харальд, — начал Лев своим глубоким голосом, — мы помним о тех огромных жертвах, которые вы и ваши люди принесли ради империи. Мы знаем, что вдовам солдат, погибших на императорской службе, часто предоставляются компенсационные выплаты. Поэтому мы предлагаем увеличить эту сумму и выплатить вам компенсацию в дополнение к денежному довольствию за ваш корабль. Логофет придет к вам завтра, чтобы договориться о суммах и организовать оплату. Мы надеемся, что вы сочтете это приемлемым?»

«Великий Государь, — ответил Харальд, когда я перевел предложение императора, — поскольку простое сокровище может когда-либо заменить храбрых людей на службе своему господину и сердца их родичей, я считаю предложение Вашего Величества приемлемым и приму Вашего слугу со всей вежливостью».

Магистр оффициорум, стоя по правую руку от императора, должным образом записал соглашение на восковой табличке. Когда он закончил, император Лев встал и объявил заседание завершённым. Я не мог не заметить, что о Никосе больше ничего не было сказано. Хотя Амир Садик и Харальд, возможно, и были бы рады положить конец этому вопросу, я не был; я полагал, что монахи Келлса и Хая всё ещё имеют право на урегулирование.

Когда император поднялся, чтобы распустить собрание, я осмелился заговорить. «Господин и император, — сказал я, подойдя к нему, — есть ещё один долг, который нужно урегулировать».

Он помолчал, оглядываясь через плечо, чтобы увидеть, кто ему позвонил. «Да? И что это?»

Указывая на Брюнаха, Дугала и Ддеви, стоявших чуть поодаль от датчан, я сказал: «Мои братья-монахи тоже много пострадали от рук тех, кому была дана власть. Они совершили паломничество, чтобы молиться перед императором. Тринадцать покинули Ирландию, и только те выжили, кто стоит сейчас перед вами».

Император выглядел рассеянным. Он взглянул на монахов и, казалось, хотел снова сесть, но передумал и остался стоять. «Мы сочувствуем вашему положению, — произнёс он, — и оно не оставляет нас равнодушными. Как бы то ни было, мы убеждены, что паломничество — рискованное предприятие, и любой, кто хочет стать паломником, должен учитывать расходы».

«Поэтому мы можем лишь разделить вашу скорбь в связи с утратой братьев и выразить наши искренние соболезнования».

С этими словами Лео снова отвернулся. Бринах и остальные в замешательстве и ошеломлении наблюдали за резким отказом императора. Видя, что император всё равно намерен прервать аудиенцию, я решил, что не стоит терять времени и продолжать разговор.

«При всем уважении, господин и василевс, — заметил я, снова поднимая голос, — не стихийное хищничество морских волн и не опасности тропы привели этих святых людей к смерти, а безнравственные действия развращенного и амбициозного человека, который воспользовался властью, дарованной ему троном, которым вы теперь владеете».

«Этот человек, — быстро ответил Лео, — как нам столь лаконично напомнили, призван на Вечный Суд, чтобы ответить за свои преступления, которые, мы не сомневаемся, заслуживали понесённого наказания. Мы убеждены, что способ его смерти, хотя и противозаконный, обеспечил грубую справедливость. Поэтому мы согласны оставить всё как есть». Он строго посмотрел на меня. «Если вы мудры, вы последуете нашему примеру».

Встретившись с его суровым взглядом, я ответил: «Мудрый Господь, молю Тебя, пойми меня правильно. Эти люди не просят никакой компенсации за свою потерю, но готовы понести её ради прошения, которое заставило их искать аудиенции у Господа и Императора, Избранника Христова, Наместника Бога на Земле. Это прошение ещё предстоит услышать».

«Если это так, — коротко ответил Лео, — то этот вопрос должен быть представлен нам через государственные органы, которые существуют для таких целей. Мы, конечно, рассмотрим его в своё время».

Манера императора озадачила и разозлила меня; она казалась необычной, особенно учитывая его готовность столь эффективно расправиться с другими претензиями. Соглашение Харальда дорого обошлось бы императорской казне, но монахи не просили ни единого денария. Почему же тогда он так сопротивлялся?

Тогда мне пришло в голову, что из трёх долгов, предъявленных ему, этот он не мог вернуть. Арабы были бы рады восстановлению договора, и от датчан можно было бы откупиться серебром, но монахов удовлетворила бы только справедливость, а Лев знал, что её он предложить не может.

Конечно, у меня был ответ. Тем не менее, я решил услышать правду из его собственных уст.

«Владыка, – сказал я, уже бесстрашный, не желая терять ни самоуважения, ни чести, – перед отъездом в Трапезунд басилевс взял меня к себе на службу – чтобы я, как он сказал, был его глазами и ушами в этом чужом месте и доставлял ему вести обо всем, что там происходит. Короче говоря, я должен был стать его шпионом».

Лев, желая уйти, рассеянно посмотрел на меня. «Поскольку василевс мёртв, а мирный договор должен быть переписан, мы не видим смысла в возобновлении оккупации, цель которой утратила смысл».

«При всем уважении», — быстро ответил я, — «у меня есть информация по некоторым вопросам, которая заслуживает тщательного рассмотрения».

Я видел, что это заинтриговало Лео; ему было любопытно узнать, что я знаю, но он не мог позволить, чтобы кто-то ещё услышал. Он тут же принял решение; объявив аудиенцию оконченной, он приказал своим гостям ждать в холле, а телохранителям отойти на приличное расстояние, чтобы мы могли поговорить, не опасаясь подслушивания.

«Мы считаем вас упрямым посланником, — сказал он, возвращаясь на место. — Какова цель вашего расследования этих вопросов?»

«Господин и император, — ответил я, — в свете недавней трагедии, постигшей империю, я не мог бы оставаться спокойным, если бы не сказал вам, что подозрения Василия относительно предательства были не беспочвенны».

«Бывший император был очень подозрительным и пугливым человеком», — признал Лев, и я заметил, что он никогда не называл Василия своим отцом. «Какими из своих многочисленных страхов он поделился с вами?»

«Что люди замышляли его убийство», — ответил я. Конечно, это было неправдой, но в свете убийства Бэзила это вполне могло быть правдой.

«И они были?» — спросил Лео. Вопрос был задан небрежно, но проницательность, с которой он на меня смотрел, дала мне понять, что я его заинтересовал.

«Да, господин», — прямо ответил я. «Заговор был раскрыт экзархом Гонорием, и за это наместник был убит. Я ношу его запечатанное письмо, — я коснулся пергамента под сиарк, — которое свидетельствует об этом и должно было послужить предупреждением императору. К сожалению, мы прибыли в Константинополь слишком поздно, чтобы предотвратить совершение этого гнусного деяния».

«Император погиб в результате несчастного случая, — холодно ответил Лев. — Мне сказали, что он слишком далеко заехал вперёд, опережая охоту — а это всегда неблагоразумно при любых обстоятельствах, — и это закончилось катастрофой, по которой империя до сих пор скорбит».

Я надеялся, что ему будет любопытно узнать, что в письме, но император Лев был слишком хитер, чтобы попасться на такую уловку. Тем не менее, у меня оставался всего один шанс, и терять было нечего, поэтому я им воспользовался: «Епарх Никос не оставил никаких сомнений в достоверности этих сообщений о диких оленях и беглых лошадях».

Лев сложил одну руку в другую и посмотрел на меня поверх сжатого кулака. «Эпарх, — медленно проговорил он, — возможно, хотел вызвать подозрения в собственных интересах. Хотя его преступления, как вы предполагаете, когда-то требовали ответа, теперь он не подлежит сомнению. Мы должны довольствоваться концом, который предначертали Небеса в своей бесконечной мудрости».

Это было всё, что он сказал, и я понял, что всё наконец кончено. Мне не только не удалось добиться ни малейшего намёка на вину, не говоря уже о признании, но Лео просто возложил всю вину за все проступки на Никоса. Я предоставил ему идеального козла отпущения; мёртвый Никос стал для него оправданием и отпущением грехов. С болью в сердце я стоял и смотрел на это в отчаянии.