Я смотрел на него, пытаясь понять, что он мне говорит. Харальд потребовал объяснений. «Он говорит, что Василий не был законным императором», — ответил я.

«Не слушайте его, — посоветовал Харальд. — Он лжец, практикующий своё ремесло».

Игнорируя Харальда, я сердито посмотрел на Никоса. «Что ты имеешь в виду?»

«Всё ещё блуждаешь в темноте?» — подумал Никос. «Ну, я уверен, Лео сможет объяснить так, что даже ты и твои обученные варвары поймут».

«Узурпатор, ты назвал Василия узурпатором, что ты имел в виду?»

Никос только посмеялся надо мной.

Ярость, кипящая во мне, заставила меня повернуться и отойти на несколько шагов. Харальд крикнул мне вслед: «Что он говорит?»

Фейсал и Бринах поспешили ко мне. «Что он имеет в виду?» — спросили они, как и я, озадаченные услышанным.

«Тихо!» — крикнул я. «Дайте подумать!»

Из суматохи моих мыслей всплыло воспоминание, ясное, как видение: я увидел, как мы с Юстином сидим вместе за едой. Юстин, наклонившись над столом, тихо говорил, и, как мне тогда показалось, с злорадством: «Даже друзья императора говорят, что восхождение Василия Македонянина обусловлено не столько божественным предопределением, сколько искусным владением клинка». Я снова увидел, как он провёл указательным пальцем, словно ножом, по горлу.

«Вся скорбь о кончине Михаила была погребена вместе с его окровавленным телом… Было хорошо известно, что он соблазнил жену Василия и спал с ней – и не один раз, а много раз, и Василий об этом знал. Более того, некоторые утверждают, что один из сыновей нашего императора ему не родной».

В то время я упрекал Джастина за повторение злобных и клеветнических слухов. Вместо этого мне следовало похвалить его за правду!

Подняв глаза, я увидела, что Джастин серьёзно смотрит на меня. О да, он знал.

«Айдан, — позвал амир, стоявший с Казимаином в нескольких шагах от него. — Не обращайте на него внимания. Ждите императора».

Я ничего не ответил, а обратился к Никосу: «Ты действовал от имени Лео».

Никос промолчал, но слова уже были излишни — его лукавая, высокомерная ухмылка всё подтвердила. Я видел, как плавно и безразлично изогнулись его губы, и понимал, что мы поставили всё на карту и проиграли.

«Дурак!» — закричал я про себя, потрясённый собственной глупостью и невежеством.

Меня охватил тошнотворный ужас, поглотив ярость мраком. Справедливости быть не могло: Царь царей, Избранник Христа, Наместник Бога на Земле был запятнан кровью того же преступления, за которое я искал осуждения у Никоса.

В этот момент откровения я увидел, как погас последний луч надежды. Зло воцарилось. Всё было тщетно и мрачно, мрачно и безнадежно. Я стоял бессильный перед силами, слишком великими для моего понимания и слишком могущественными, чтобы я мог им противостоять.

Рядом со мной послышалось какое-то движение. Я почувствовал руку на своём плече. «Не слушай его», — сказал Дугал.

Харальд снова позвал меня, но я ничего не услышал из-за оглушительного воя пустоты, кричавшего в моих ушах.

Подойдя к Никосу, на лице которого сияла ухмылка, я вытащил из-за пояса дайгеар.

«Освободите меня», — надменно приказал епарх. Он протянул мне руки, чтобы я мог разрубить его путы, и я начал перепиливать кожаные верёвки.

Харальд протянул руку, чтобы остановить меня, и некоторые другие закричали, чтобы я остановился. Но я продолжал резать веревки.

«Возможно, ты умнее, чем я думал, священник». Никос высвободил руки, когда ослабевшие верёвки упали. «Или, правильнее сказать, падший священник? Посмотрите на них», — усмехнулся он, указывая на чисто выбритых монахов. «Слуги Божьи, проповедующие Евангелие, наставляющие… Ха! Собаки, возвращающиеся к собственной блевотине. Посмотрите на них! Мешок дерьма знает о вере больше».

Я ничего не сказал, а лишь бесстрастно посмотрел на него.

«Раньше я был таким же, как ты», — сказал Никос, потирая запястья. «Раньше я был истинно верующим. А потом, как и ты, я познал истину». Он улыбнулся, торжествуя в своей победе. «Мы с тобой одинаковые».

«Действительно», согласился я, «мы похожи больше, чем вы думаете».

Подняв драгоценный нож, я глубоко вонзил его в его злобное сердце.

72

Никос посмотрел на торчащий из его груди нож, затем снова поднял глаза. «Варвар!» — выплюнул он, дрожа от ярости.

Дотянувшись до рукояти, украшенной драгоценными камнями, он попытался вырвать дайгеар из тела. Но я схватил его первым, вонзил клинок в рукоять и повернул. Я почувствовал, как острый металл с силой царапает кость.

Руки Никоса сжали мои в гротескной пародии на дружбу. Он снова попытался вырвать клинок из груди, но я крепко держала его.

Я слышал крики остальных, их голоса за моей спиной превращались в бессмысленную сумятицу. Я слышал своё имя, но звук не имел никакого смысла. Ледяная безмятежность наполнила мою душу; я чувствовал себя умиротворённым и опустошённым – словно весь гнев и ненависть, которые я так долго питал, угасли в этом одном поступке, не оставив после себя ничего.

«Что ты натворил?» — прошептал Никос, и ярость сменилась недоумением. Он посмотрел на меня с глубоким недоумением, его глаза странно блестели.

«Все, взявшие меч, мечом и погибнут», — ответил я. Слова сами собой пришли мне на язык.

«Дурак!» — закричал он, наконец вырывая мои руки. Он отшатнулся назад, вцепившись в дайгеар, словно в змею, вонзившую в него свои клыки.

Возможно, его силы уже были на исходе, а может быть, широкое металлическое лезвие каким-то образом застряло в кости, потому что он схватил нож и попытался выдернуть его, но дайгеар не двигался. Подняв голову, он громко вскрикнул и дрожащими руками снова потянул. Кровь медленно сочилась из раны, сочась из-под лезвия, но дайгеар застрял намертво.

Никос, обезумев, схватил оружие обеими руками и с пронзительным, рыдающим криком вырвал дайгеар из груди. На чёрном сиарке быстро расползалось тёмное пятно. «Вы умрёте за это», — произнёс он хриплым голосом в напряжённой тишине зала. «Вы все умрёте».

Пока он говорил, из уголка его рта показалась змеящаяся струйка крови. Никос поднёс руку к губам, коснулся кончиками пальцев крови и поднёс их к глазам, пока краска отливала от его лица.

Никос закашлялся, плюясь кровью, поднял дайгеар и шагнул ко мне. Я стоял перед ним, не сопротивляясь, готовый принять клинок в свою грудь. Смерть в Византии была моим предназначением, и если смерть нашла меня именно так, пусть так и будет.

Раненый епарх сделал ещё шаг, держа нож для удара. Но шаг оказался неуверенным, ноги его внезапно подкосились. Никос упал на колени, клинок выскользнул из его руки и со стуком упал на каменный пол.

Ухватившись за мои ноги, он поднялся, его губы пытались произнести хоть слово. Глаза его умоляли, но слово так и не было произнесено, потому что, едва он произнес его, из пищевода и изо рта хлынул мощный поток крови.

«Око за око, — пробормотал я. — Жизнь за жизнь».

Со стоном он попытался подняться, цепляясь за меня и пытаясь подобрать под себя ноги, чтобы встать в последний раз. Он обрёл одну ногу и, сильно трясясь, кое-как принял неустойчивое положение.

Никос, согнувшись почти вдвое, поднял голову и яростно огляделся вокруг остекленевшим, невидящим взглядом. Капли пота блестели на его бледной коже. Прижав обе руки к груди, он пошатнулся и тяжело упал на спину. С глубоким, хриплым стоном он перевернулся на бок и закашлялся. Кровь хлынула ярким багровым водопадом, и он положил голову на каменный пол.

Я не понял, что он мёртв, пока Харальд, склонившись над ним, не перевернул его на спину. Раздался медленный, булькающий свист, когда воздух выходил из лёгких.

Кто-то заговорил, и я поднял взгляд и увидел Дугала, стоящего рядом со мной. Я шагнул к нему, и мои ноги подкосились. Дугал схватил меня за руку и крепко поднял на ноги. Я видел, как шевелятся его губы, но не мог разобрать смысла его слов.

В ушах раздался резкий шум, и я почувствовал сильное давление в голове. Зажмурив глаза, я жадно хватал ртом воздух, борясь за дыхание. Шум и давление рассеялись, и дыхание вернулось.

«Эйдан… Эйдан?»

Открыв глаза, я увидел лицо Дугала. К нему присоединился Бринах, и оба смотрели на меня с тревогой. Дугал держал меня за руки, слегка встряхивая; они оба что-то говорили со мной, но я не отвечал.

Я отвёл взгляд от них и посмотрел на Никоса, лежащего на спине на полу и смотревшего на потолок, расписанный синим небом. Однако я ничего не чувствовал: ни ненависти, ни раскаяния, ни восторга, ни каких-либо других эмоций, кроме знакомой тупой пустоты. Я знал, что натворил, и прекрасно понимал всеобщее потрясение и смятение. Схоларии, поражённые произошедшим, опустили копья и, казалось, собирались охранять тело, но их реакция опоздала. Испугавшись и обнаружив, что варвары превосходят их числом, один из них начал кричать и стучать в дверь, зовя на помощь. Джастин просто стоял в стороне, наблюдая.

Через мгновение меньшая дверь открылась в большей, и магистр снова появился. Он бросил быстрый взгляд на тело на полу и отступил, его руки дрожали от волнения. Мы услышали, как он с криком вышел в комнату за ней, и, когда большая дверь медленно распахнулась, появились двое императорских стражников. Заняв позиции у входа, они присели там, держа копья наготове. К нам поспешили ещё несколько стражников с оружием наготове, их кожаные ботинки шлёпали по полированному каменному полу. Магистр оффициорум стоял в дверях, заламывая руки, а за ним с быстрым и грозным достоинством шествовал басилевс Лев.

Я спокойно встретил его взгляд; более того, я был поражен собственной ясностью и присутствием духа. Казалось, перейдя некую неведомую черту, я снова оказался по другую сторону, сам собой.

Что касается нового императора, я заметил высокого человека с узким лицом – длинная тёмная борода подчёркивала его черты – в простом белом одеянии из обычной ткани и плаще из той же ткани. Единственным доказательством его императорского статуса была корона из плоских золотых пластин, соединённых в узкую ленту; в центре каждой пластины был драгоценный камень, а две нити бус, соединённые с лентой, спускались по обе стороны его головы. Его высокий и благородный лоб нахмурился, когда он остановился в дверях, чтобы окинуть взглядом открывшуюся перед ним картину, его большие тёмные глаза окинули взглядом каждого.

Никто не двигался. Никто не говорил.

Опустив взгляд на лежащее на полу тело, он замер, словно размышляя над неясным текстом, смысл которого ускользал от него. Наконец, снова подняв глаза к живым, он произнёс: «Итак!»

«Благословенный василевс, — начал магистр, подойдя к императору. — Епарх Никос убит. Он...»

Базилевс Лев заставил придворного замолчать отработанным движением руки.

Игнорируя магистра, Лео спросил: «Кто-нибудь расскажет мне, что произошло?» Хотя его голос был тихим, он громко разнесся в густой тишине купола Оноподиона.

Вопрос показался мне необычным. Он, очевидно, понимал, что произошло, и, в любом случае, магистр только что ему об этом рассказал. Однако он не стал выносить суждения и не поспешил с выводами, а ждал объяснений.

Неожиданно первым ответил Фейсал. Он сделал несколько шагов вперёд, прижал руки к груди и низко поклонился. Затем он поднялся и провозгласил: «Мудрый василевс, позвольте представить вашему величеству господина Джамаля Садика, эмира саразинов Аббасидов, слугу Аллаха и посланника халифа аль-Мутамида, защитника правоверных».

При этих словах лорд Садик вышел вперёд. «Да пребудет мир Аллаха с тобой и твоим народом, мудрый василевс». Он слегка поклонился в знак уважения, коснувшись кончиками пальцев лба. «Возможно, с вашего величества, мне будет позволено предложить интерпретацию событий, свидетелем которых я был», — произнёс эмир, и его, пусть и весьма порицаемый, греческий был не только безупречен, но и красноречив.

«Приветствую вас, Амир Садик, во имя Господа Христа», — произнёс Лев, чопорно склонив голову. Протянув руку к телу епарха, он сказал: «Ваше прибытие, как и все события, застало нас врасплох». Он взглянул туда, где лежал Никос. «Тем не менее, нам очень приятно приветствовать вас, господин Садик, и мы с нетерпением ждём ваших объяснений. Говорите, умоляем вас, и пролейте свет на это тёмное приключение».

«Базилевс, к моему великому огорчению, сегодня я обнаружил гнусное предательство, совершённое против моего народа и твоего, — ответил Садик. — Это было разрушительное злодеяние, замышлявшееся, чтобы помешать заключению мирного договора, заключённого мной и епархом Никифором в Трапезунде от имени императора Василия Константинопольского и халифа аль-Мутамида Самаррского».

Я внимательно наблюдал за Лео, ища хоть малейшего признака осведомленности или соучастия, но не заметил ни малейшего ухмылки или проблеска узнавания. Более того, изумление, отразившееся на его вытянутом лице, было, я полагаю, совершенно искренним. «Расскажите нам больше, умоляем вас, господин Садик», — сказал Лео и жестом приказал своим стражникам занять удобное положение; копья были подняты, а мечи вложены в ножны.

«Только недавно я узнал, что договор, о котором я говорю, так и не достиг Константинополя, — продолжил эмир с величественной осанкой, — из-за убийства епарха Никифора. Более того, на меня самого напали на корабле, чтобы эта печальная новость не дошла до ваших ушей». Тут Садик повернулся и указал на трёх армян. «Не сомневаюсь, что вы получите достаточное подтверждение моей истории от этих пленников, которых мы привезли с собой и теперь передаём вам».

Медленный взгляд Лео обвёл пиратов, а затем толпу варваров, сарацинов и монахов. «Это крайне тревожные вести, лорд Садик», — наконец заметил он, и голос его был подобающе приглушен.

«Не менее огорчительным, по моему мнению, является и тот факт, что человек, ответственный за эти и другие преступления, был придворным, весьма приближенным к императорскому престолу».

Конечно, всё это было правдой, но я восхищался способностью Садика смягчать суровые факты холодным, беспристрастным красноречием. Лев тоже, казалось, был впечатлён тем, как эмир разъяснял свои откровения. Василевс признался, что не в курсе событий, и умолял эмира продолжать.