Амир провёл гостей в комнату, выходящую в коридор, окружавший двор. Комната была пуста, если не считать мотка плетёной кожаной верёвки на полу. Никос вошёл в комнату вслед за Садиком, быстро огляделся и спросил: «Где дар?»

«Оно здесь», — заверил его Садик.

«Где?» Никос, заподозрив неладное, отступил от амира.

«Но даром будешь ты, епарх Никос», — сказал лорд Садик. Он поднял руки и дважды громко хлопнул ими. Со двора донесся грохот: ничего не подозревающие фарганцы были быстро схвачены и разоружёны толпой мстительных датчан.

Никос и двое комов одновременно обернулись на звук, как раз когда я вошёл в дверь. Его взгляд встретился с моим, и подозрение мгновенно сменилось жгучей яростью. Однако я почувствовал, как моё сердце похолодело. Всё происходило гораздо, гораздо проще, чем я мог себе представить.

«Ты!» — прорычал Никос. «Как ты смеешь!» Его взгляд метнулся от меня к амиру и обратно. «Ты знаешь, кто я?»

«О, думаю, мы все вас прекрасно знаем», — ответил я, входя в комнату. «Вы — лжец и убийца, змея в человеческом обличье. Однако сегодня рок, которого вы так заслужили и которого так долго избегали, постиг вас, епарх Никос».

В этот момент позади меня, как мы и планировали, появились Харальд и шесть Морских Волков. «Стражи спокойно отдыхают», — сказал он мне, и я передал эту информацию остальным, пока датчане схватили Никоса и его помощников.

Комы, напуганные постигшей их катастрофой, начали кричать и требовать, чтобы их немедленно отпустили.

Я приказал Хнефи и Гуннару убрать двух дрожащих комов, и их, бледных и дрожащих, вытащили из комнаты.

Никос, вне себя от ярости, с ненавистью посмотрел на меня. «Я думал, ты мёртв».

«Тогда считайте это местью из загробного мира», — сказал я ему.

«Месть за Никифора, этого сморщенного мерзавца? Это абсурд».

«За Никифора — да, — сказал я ему. — Но не меньше — и за датчан из телохранителей епарха, и за всех купцов, и за их женщин и детей».

«Ты с ума сошёл, — возмутился Никос. — Торговцы и дети? Понятия не имею, о чём ты говоришь».

«Я говорю о засаде на дороге в Севастию, которую вы устроили», — сказал я.

«Чего мне самому едва удалось избежать», — мягко поправил Никос.

«Это то, что ты сказал императору?»

«Вот во что верит император, и вы не сможете доказать обратное», — сказал он, и в его голосе снова зазвучала презрительная усмешка. Я с трудом удержался, чтобы не схватить его за горло прямо здесь и сейчас.

«Возможно, нет», — согласился я, стараясь говорить ровно. «Но есть и другие преступления, за которые нужно ответить». Повернув голову, я крикнул через плечо: «Бринах! Дугал! Ддеви! Иди сюда».

Через мгновение в комнату вошли трое монахов. Никос уставился на них; он явно не ожидал снова их встретить, тем более в моей компании. Я тоже уставился, потому что они сшили себе монашеские одежды, похожие на те, что носили в аббатстве; более того, они сбрили бороды, подстригли волосы и обновили тонзуры, так что теперь они выглядели почти так же, как и в последний раз, когда Никос их видел.

Думаю, я уже привык к их лохматому виду, но, увидев их в священнических одеяниях, я замер; это напомнило мне, что я когда-то был членом Селе Де.

Никос мгновенно восстановил самообладание. О, он был проницателен и уверен. «Кто эти люди?» — спросил он.

«Как и другие в этом доме, — ответил я, — это люди, которые хотели бы выдвинуть против вас обвинение. Более того, мы все с нетерпением ждали этого момента очень долго».

«Я ничего не сделал, — настаивал он. — Я не собираюсь слушать ваши обвинения».

«Император выслушает, — решительно заявил Брюнах. — И да помилует Бог твою душу».

«В чём ты меня обвиняешь? В плохой погоде и пиратах?» — злобно пробормотал Никос. «Император посмеётся над тобой и твоими нелепыми жалобами».

«Сомневаюсь, что император будет смеяться», — сказал я ему. «На самом деле, когда до него дойдет весть о твоей смерти, я думаю, он прольет мимолетную слезу, прежде чем назначить на твое место другого».

«Избавь меня от своих утомительных угроз, — усмехнулся Никос. — Если ты сможешь доказать свои обвинения, то отведи меня к императору, и мы посмотрим, кто посмеётся, а кто умрёт».

Бринах, встревоженный моим намерением убить Никоса, вступился: «Брат, ты не можешь убить его таким образом. Мы должны отвести его к императору, и пусть наместник Бога на Земле будет его судьёй».

Лорд Садик тоже вмешался. «Не оскверняй себя его убийством, друг мой. Лучше, чтобы басилевс узнал, какой человек ему служил». Он пристально посмотрел на меня. «Если не ради тебя самого, то ради мира и всех тех, кто пострадает, если он не будет достигнут».

Я колебался, и Никос подумал, что увидел свой шанс. «Ну, пойдём», — потребовал он, властно щёлкнув пальцами. «Немедленно отведи меня к императору!»

Легкость, с которой Никос справился с ситуацией, должна была бы меня предостеречь. О, но я долго ждал и многое претерпел в погоне за местью; я так боялся, что она ускользнет, что бросился навстречу, слепо не думая о её исходе.

71

«Протяни руки», — приказал я. Никос, ненависть которого пылала в каждой клеточке его тела, медленно протянул руки. Указывая на моток верёвки, я крикнул датчанам: «Свяжите его».

Харальд сам участвовал в том, чтобы надёжно связать Никоса. Он не слишком бережно обращался с обмотками и узлами. Закончив, он выхватил меч Никоса с золотой рукоятью и приставил клинок к его рёбрам. «На этот раз ему не уйти, думаю».

Итак, мы отправились в Большой дворец – восемнадцать варваров, десять сарацинов и горстка монахов, ведя за собой по улицам Константинополя одного злобного епарха и трёх армянских пиратов: странная, пожалуй, процессия. Но не более странная, чем та, которая привела к суду вороватого квестора.

Императорская гвардия и два кома остались на вилле, связанные по рукам и ногам, где за ними наблюдала дюжина недовольных Морских Волков, которые предпочли бы оказаться среди своих товарищей, отправляющихся во дворец.

Никос шёл, опустив голову, глядя в землю, не говоря ни слова и не сопротивляясь. Он прекрасно знал, когда следует держать рот на замке; полагаю, он выжидал и берег дыхание для лучшего случая. Однажды он споткнулся и чуть не упал, но Харальд протянул руку и поддержал его. Будь взгляд Никоса клинком, ярл Харальд лишился бы руки. Но Никос снова опустил глаза, не сказав ни слова.

Он заговорил только для того, чтобы подтвердить своё имя схоласам у ворот, которые, по понятным причинам, не хотели впускать нашу группу на территорию дворца без более серьёзных полномочий, чем у него. Конечно, эти трудности были предвидены. «Мы официальная делегация», — заявил я. «Пожалуйста, вызовите начальника дворцовой стражи».

Солдат неуверенно посмотрел на него. «Но я...»

«Всё хорошо», — заверил я его. «Мы подождём здесь, пока он не сможет нас принять».

Бросив последний взгляд назад, солдат удалился, оставив нас в компании своих товарищей-охранников. Он отсутствовал дольше, чем я предполагал, – достаточно долго, чтобы я начал думать, что наша хитрость раскрыта. Терпение, подумал я, улыбаясь, глядя на подозрительных схолариев; дерзко себя покажем, и мы скоро закончим.

Моя решимость вскоре была вознаграждена, когда через несколько мгновений я стоял и смотрел в лицо своему другу Джастину.

«Итак, — сказал он, и его вид был таким же торжественным, как и его голос, — вы наконец вернулись». Он перевёл взгляд с меня на тех, кто был со мной, мельком окинув взглядом арабов и варваров. «Чего вы хотите?»

Меня вдруг охватило тошнотворное волнение. Неужели я недооценил своего старого друга?

«Рада тебя видеть, Джастин», — сказала я. «Ты мне однажды помог…»

«И теперь ты снова ждешь, что я буду тебе помогать», — заметил он жестким голосом.

Никос, увидев свой шанс, заявил: «Они схватили меня против моей воли. Я требую, чтобы вы схватили их немедленно».

Юстин медленно повернул лицо в сторону шума. «Кто ты такой, чтобы требовать от людей императора?»

«Я Никос, епарх Константинопольский, — раздраженно рявкнул он. — Заставьте их немедленно освободить меня, и я позабочусь о том, чтобы вы были вознаграждены».

«Теперь?» — обратился он ко мне и спросил: «Что ты с ним задумал?»

«Мы намерены привлечь его к ответственности», — ответил я.

«Тогда, боюсь, ты будешь разочарован, друг», — сказал он. «В этом мире нет справедливости, и здесь — меньше всего».

«Ты помог мне однажды, — быстро напомнил я ему. — Пожалуйста, ради справедливости, которая тебе когда-то была дорога, помоги мне снова».

Джастин тупо посмотрел на меня, выражение его лица было непостижимым. Затем, медленно покачав головой, я увидел, как по его лицу расплывается улыбка. «Знаешь, есть и другие врата. Почему ты всегда должен приходить через мои?» Затем он схватил меня за руки и обнял, как брата. Повернувшись к встревоженным схолариям, он сказал: «У этих людей важное дело к императору. Мы предоставим эскорт. Следуйте за мной».

С этими словами нас провели через ворота на территорию дворца. Каждый раз, когда возникало препятствие, Юстин призывал свою личную власть, чтобы устранить его и позволить нам пройти. Так мы в конце концов оказались в большом зале, называемом Оноподион, который служил входом во дворец Дафны, где новый басилевс жил до тех пор, пока его любимая резиденция, Октагон, не будет отремонтирована для него. Нас впустили в мраморный зал с синим потолком, и мы подверглись суровому осмотру магистра оффициорум – не того самого, что служил Василию, а другого, – который был огорчен тем, что епарх находится в грубой компании стольких незнакомых людей, в основном варваров.

Он уже готов был позвать фарганских телохранителей императора, но Юстин сам явился и терпеливо развеял его опасения, взяв на себя полную ответственность за собравшихся. Никос, скрытый кончиком меча, больно уколол его в бок, хранил воинственное молчание. «Объявите василевсу, что епарх просит немедленной аудиенции, — приказал Юстин, — и я предупрежу телохранителей».

Магистр, возможно, обрадовавшись, что с него сняли эту заботу, прошмыгнул через меньшую дверь, которая открылась в массивной двери размером с городские ворота. Теперь, как и все, кто приходил на территорию дворца по какой-либо причине, мы ждали.

Зайдя так далеко, Никос снова обрёл самодовольство. «Что, по-твоему, там произойдёт?» — проницательно спросил он. Я оглянулся и увидел, что он смотрит на меня с нескрываемым отвращением.

Харальд отдернул руку, чтобы успокоить его, но я вмешался, сказав слово и покачав головой. «Я ожидаю, что ты будешь осуждён за свои преступления», — ответил я. «А затем, я ожидаю, ты умрёшь».

Никос медленно покачал головой с достоинством. «Тогда друг Джастин прав: ты будешь разочарован».

«Посмотрим».

«Позвольте мне рассказать вам, что произойдет».

Раздраженный его наглостью, я отвернулся и ничего не ответил.

«Вы пойдёте к императору со своими пустяковыми жалобами, и я всё это отрицаю», — сказал Никос, самодовольно уверенный в себе. «За отсутствием убедительных доказательств император отрежет вам языки за ложь; вас высекут плетьми и приговорят к смерти в императорских рудниках».

Это слово, употреблённое им, снова заставило меня резко опомниться. «Ты так много знаешь о шахтах, Никос?» — выплюнул я, подходя ближе. «Ты и о смерти знаешь?»

«Я знаю, какое наказание император уготовил своим самым заклятым врагам».

«Епископ Кадок был врагом?» — спросил я. «А монахи Ирландии — они были врагами императора?» Подойдя ближе, я почувствовал, как во мне вспыхивает гнев. «Эпарх Никифор был врагом? А дети по дороге в Севастию? Они тоже были врагами?» Я подошёл ближе, и мой гнев нарастал. «Экзарх Гонорий был врагом, Никос? А как же наёмники самого императора, король Харальд и его датчане, которые служили самому Василию? Они тоже враги?»

Он посмотрел на меня с лёгким безразличием, не выдавая ни страха, ни раскаяния. Почему? Неужели его пришлось убеждать более настойчиво?

Засунув руку в сиарк, я достал пергаментный квадрат. «Вы узнаёте печать?» — спросил я. «Это печать Гонория. Он написал это до того, как ваши заговорщики убили его».

Никос равнодушно взглянул на письмо и пожал плечами.

«Я видел Гонория перед тем, как его убили. Я пытался его освободить. Он оставил это для меня». Я поднёс письмо к его лицу. «Если вы думаете, что у меня нет убедительных доказательств, — сказал я голосом, полным ненависти, — вы ошибаетесь. Гонорий знал о вашем заговоре с целью убийства императора Василия. Он знал и написал об этом в этом письме».

На лице Никоса появилось странное выражение радости. «Мой заговор?» — спросил он со смехом. «В это ты веришь? Поэтому меня и заставили стоять здесь, связанного, как раба, на галере?»

Смех Никоса привлек внимание остальных. Фейсал и Бринах переводили для своих спутников, но Харальд подошёл ко мне и спросил: «Что он тебе говорит?»

«Он не проявляет никакого беспокойства о том, что император узнает о его преступлениях».

Ярл прищурился. Схватив Никоса за волосы, он сильнее сжал остриё меча. «Клянусь Одином, я покажу ему причину для беспокойства».

Я спросил Никоса: «Отрицаете ли вы, что готовили заговор с целью убийства императора Василия?»

«Какой ты невежественный», — ответил Никос, и голос его сдавило болью в боку. «Так праведен, так скор на суд. Ты знаешь меньше, чем ничего, и берешься судить меня! Отпусти меня и уходи, пока можешь».

«Говори что хочешь, я знаю, что ты сговорился с другими лишить императора жизни», — сказал я ему, и гнев мой перерос в ярость. «Гонорий раскрыл твоё предательство, поэтому ты взял его в плен и убил. Ты также приказал убить епископа Кадока и моих братьев-монахов только потому, что они хотели увидеть наместника. Ты не мог рисковать, заставив их вернуться и рассказать императору о том, что они видели».

Харальд отпустил голову пленника, но меч остался на месте. «Рассказать басилевсу, что они видели?» — подумал Никос; он не мог удержаться от демонстрации своего превосходства. «Твой греческий, как всегда, ужасен!» Его насмешливый смех звучал глухо в огромном зале. «Думаю, ты имел в виду узурпатора».