«Мы уже некоторое время едем на восток», — сказал я. «На этой дороге всегда так много народу?»

«Вы, должно быть, единственные люди во всей Византии, кто не знает, что произошло», — сказал главный гончар, с сомнением глядя на нас.

«Базилеус умер!» — с нескрываемым удовольствием сообщил мне молодой человек.

«Правда?» — спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более изумленно.

Дугал присоединился к разговору и спросил: «Когда это случилось?» Он плохо говорил по-гречески, и мужчины пристально посмотрели на него, прежде чем ответить.

«Шесть дней назад», – сказал другой гончар, не в силах больше сдерживаться. Указывая на мешок, лежавший между ног, он добавил: «Мы сделали погребальные чаши, которые будем продавать здесь, на рынке». С этими словами мужчина развязал мешок, сунул руку внутрь и схватил что-то похожее на пучок соломы. Из соломы он вытащил бледно-голубую с белым чашу, искусно сделанную, хотя и немного маленькую и неглубокую. Он предложил мне чашу осмотреть, и я увидел, что внутри она украшена изображением человека в короне, держащего в одной руке копье, а в другой – крест. Под изображением человека, стоящего, казалось, на вершине одного из городских куполов, было написано слово «Василий».

«Очень красиво», — сказал я, передавая его Бринаху для признательной оценки.

«Горожане очень хорошо заплатят за эту прекрасную работу, — гордо сказал он. — И мы сделали триста таких чаш на продажу».

«Похороны императора, — задумчиво произнес я, возвращая разговор в нужное русло, — скоро ли они состоятся?»

«Да завтра же», — ответил главарь. Затем, наклонившись ближе, он поведал мне секрет их долгожданного успеха: «Мы будем продавать наши чаши у Святой Софии». Взяв чашу у Дугала, он ткнул пальцем в изображение купола и заговорщически подмигнул мне. «Мы знаем, где пройдёт похоронная процессия».

«Желаю вам всего наилучшего», — сказал я. «Похоже, мы выбрали неудачное время для приезда в город».

«Неудачное время, — согласился один из гончаров, — если вы надеялись отужинать с императором!» Все рассмеялись над этим возмутительным предложением. «Но, может быть, не так уж и плохо, если у вас есть что продать».

«Особенно, — продолжил второй гончар, — если вы останетесь достаточно долго, чтобы приветствовать нового императора». С этими словами он достал ещё одну чашу, во всех подробностях повторяющую первую — тот же человек с копьём и крестом, стоящий на том же куполе, — за исключением надписи «Лев». «Мы сделали ещё триста таких».

«Вы посеяли своё семя с достойной восхищения предусмотрительностью», — сказал Бринах. «Желаю вам богатого урожая». Он помолчал и спросил: «Известно ли, как умер император?»

«Говорят, это был несчастный случай на охоте, — с энтузиазмом сплетника поведал главный гончар. — Это случилось в летнем дворце в Апамее».

«Олень стащил его с коня и боднул», — услужливо добавил юноша. «Говорят, императора протащили двадцать миль, прежде чем его удалось освободить от зверя».

«Это не точно, Иссакий, — предупредил старейшина. — Грех повторять слухи».

«С ним были стражники императора, которые видели все, что произошло», — продолжал юноша с неугасимым рвением.

«Никто не видел, что произошло», — утверждал один из гончаров. «Я слышал, что басилевс уехал вперёд, и никто не знал, что что-то случилось, пока не увидел, как его конь убегает. Вот почему фарганцы были слишком далеко, чтобы помочь».

«Они бросились в погоню и загнали оленя в угол», — продолжил второй гончар, мрачно взглянув на юношу. «Одному из телохранителей пришлось перерезать пояс императора, чтобы освободить его от рогов оленя».

«Да, но зверь убежал в лес». Юноша сделал паузу, наслаждаясь эффектом своего следующего заявления. «Императору потребовалось девять дней, чтобы умереть».

«Ни к чему хорошему не приводят повторные слухи», — выругался главный гончар. Нам же он сказал: «Правда в том, что мы слышали многое. Одни говорят одно, другие — другое, и не все они могут быть правы. Думаю, никто точно не знает, что произошло. Поэтому, пожалуй, лучше говорить как можно меньше».

«Мудрый ход», — согласился я. Мы обсудили возможные похоронные приготовления и различные императорские церемонии, и, решив, что мы узнали от гончаров всё, что могли, я попрощался с ними.

Оставив вынужденную процессию, мы направились обратно к кораблям. Дугал пошёл впереди, а я последовал за ним, не обращая внимания на грязь и вонь, думая лишь о плане, который формировался в моей голове.

70

«Ваш план обладает элегантностью простоты», — одобрительно заметил лорд Садик, когда я ему об этом рассказал. «Настоящее великолепие сделает его неотразимым».

Соответственно, эмир выбрал виллу на Золотом Роге – великолепный дом, даже больше, чем дом наместника Гонория в Трапезунде, – с десятками комнат на двух этажах и центральным двором с фонтаном. Даже по константинопольским меркам это было роскошное, если не сказать показное, жилище. Амир пояснил: «Только самая заманчивая приманка заглушает визг ловушки».

«Лорд Садик, ты — приманка в этой ловушке», — напомнил я ему.

Мы разместились и под покровом темноты тайно провели в дом тридцать «Морских волков» и трёх армянских пиратов. На следующее утро мы отправили Фейсала и всех восьмерых рафиков, облачённых в новые нарядные одежды, в императорский дворец, чтобы передать префекту императора прошение лорда Садика об аудиенции у нового императора.

«Ошибки не было», — сказал Фейсал по возвращении. «Этот человек хорошо знал этот дом. Он рассказал мне, что многие иностранные эмиссары пользуются им, находясь в городе».

«И он сказал, что пришлёт кого-нибудь на собеседование с амиром?» — спросил я. Фейсал кивнул. «Когда?»

«Завтра или послезавтра», — ответил Фейсал. «Префект был очень расстроен нашим прибытием без предупреждения. Но я объяснил, что из-за безвременной кончины императора мы не могли дать о себе знать до сих пор».

«И он вам поверил?»

Фейсал улыбнулся. «Я не дал ему повода думать иначе».

«А что с солдатом?» — поинтересовался Садик. «У вас были трудности с его поиском?»

«Ничего, господин», — ответил Фейсал. «Всё было так, как и говорил Эйдан. Я говорил с этим человеком…»

«Вас кто-нибудь видел?» — перебил я.

«Трудно сказать», — сказал Фейсал. «Но я старался быть максимально сдержанным».

«Он нам поможет?»

«Он сказал, что мы можем доверять ему в том, что он предпримет все необходимые действия для торжества справедливости».

«Тогда это в руках Аллаха», — заметил Садик.

Ловушка была расставлена. Я нисколько не сомневался, что Никос, теперь носящий титул покойного Никифора, должен был нанести визит эмиру. В конце концов, визиты иностранных сановников давно входили в его придворные обязанности, позволяя ему оставаться при троне. К тому же, никто лучше самого Никоса не знал, что было сделано для того, чтобы разрушить мирный договор между Византией и сарацинами. Он не мог рисковать, чтобы этот договор снова ожил в столь неподходящий момент.

Поэтому, когда Никос узнал, что Амир Садик прибыл и попросил аудиенции у нового императора, он, несомненно, позаботился о том, чтобы лично заняться этим вопросом. Оставалось лишь дождаться приезда епарха Никоса, и когда он приедет, я буду готов. Я готовился к этой встрече и говорил себе, что скоро, скоро всё это закончится.

Я мало ел и плохо спал, мысли кружились вокруг того, что я буду делать, когда наконец увижу его. Снова и снова моя рука тянулась к ножу кади, ища поддержки. Я не воин и думал, что меня могут убить, но смерти я больше не боялся. Никос, поклялся я, никогда не выйдет из дома живым. Если я не смогу его убить, это сделают Харальд и Морские Волки.

Все возможности были предусмотрены, кроме одной: скорости, с которой Никос захлопнул ловушку. Он прибыл так быстро, сразу после петиции Фейсала, что я опасался, будто он раскрыл наш обман.

Двое конных комов, одетых в характерные желтые и синие цвета, прибыли в середине утра, почтительно постучали в дверь и сообщили Фейсалу о скором прибытии епарха.

У меня едва хватило времени предупредить лорда Садика, поторопить датчан и занять своё укрытие, прежде чем появился сам эпарх. Он пришёл с десятью императорскими телохранителями, пятеро из которых заняли позицию у дома; остальные пятеро вошли вместе с ним, бдительные и ощетинившиеся.

Моё сердце, и без того бьющееся от волнения и предвкушения, забилось ещё быстрее при первом взгляде на епарха Никоса. Его тёмные волосы стали длиннее, видимо, более точно отражая моду при дворе, и одет он был богаче, чем в прошлый раз: струящиеся чёрные брюки, длинная чёрная туника с пышными белыми рукавами, схваченная на тонкой талии широким чёрным поясом с массивной серебряной пряжкой в форме копья. Его манеры, как всегда, были плавно-величественными, быстрые глаза – такими же проницательными, улыбка – натянутой и холодной.

Фейсал, всегда безупречный слуга, провёл трёх чиновников во двор, где, по восточному обычаю, стоял широкий низкий стол и лежали подушки под полосатым балдахином. Он подвёл их к столу, предложил сесть и удалился, сказав: «Прошу прощения, но я должен сообщить эмиру о вашем прибытии».

После подобающей церемонной паузы появился лорд Садик, величественно щеголяя в своих струящихся одеждах кремово-белого и бирюзового цветов. Трое придворных встали в знак уважения, получив лёгкий поклон от Садика, который затем пригласил гостей сесть за стол и предложил им угощение – фрукты, пирожные и сладкие напитки. Они сделали это под бдительным надзором императорской гвардии, выстроившейся у ворот двора.

«Как приятно снова видеть вас, Амир Садик», — сказал Никос, открывая церемонию. «Надеюсь, ваше путешествие было приятным». Не дожидаясь ответа, он добавил: «Должен сказать, ваше прибытие, хоть и приятное, застало нас врасплох».

«Правда?» — спросил эмир, и на его лбу отразилось лёгкое беспокойство. «Мы с епархом Никифором договорились, что я приеду и организую подходящее жильё для арабской делегации до прибытия халифа. Халифа аль-Мутамид с нетерпением ждёт встречи с императором весной».

«Как ни странно, недавние события сейчас несколько затмили дела при дворе. Во дворце, как вы можете себе представить, царит хаос», — деликатно заметил он.

«Императорские похороны, конечно», — ответил Садик с таким же тактом. «Императору Льву будут немедленно отправлены соответствующие дары в знак соболезнования. И если наше неожиданное прибытие обеспокоило императора, я приношу официальные извинения».

«Примите мои заверения, что извинения не понадобятся», — ответил Никос с лёгкой, пренебрежительной улыбкой. Услышав это, я понял, почему он так быстро отреагировал на нашу просьбу: император ещё не знал о прибытии эмира. Если бы Никос добился своего, император бы никогда этого не узнал.

«В самом деле, — продолжил Никос, — это я должен просить у вас прощения, поскольку теперь понимаю, в чём проблема». Он сложил ладони рук. «С величайшим сожалением должен сообщить вам, что епарха Никифора, боюсь, больше нет в живых».

Садик на мгновение замер. «Мне очень жаль это слышать», — наконец произнёс он с искренним чувством. «Он был хорошим человеком. Я гордился тем, что называл его своим другом».

«Естественно, как это и бывает в подобных ситуациях, — спокойно продолжил Никос, — его трагическая смерть оставила без внимания многие дела. Мне самому пришлось с трудом нести многие из тех тягот, которые он нес так легко».

«Это была длительная болезнь?»

«Он быстро скончался», — ответил Никос. «Но, полагаю, возраст был ему не по зубам». Я почти поверил этому отпетому лжецу, когда он печально помолчал и добавил: «Бедный Никифор, мне его очень не хватает. Это случилось вскоре после нашего возвращения из Трапезунда. Во многом я всё ещё пытаюсь смириться с его смертью. Она оставила некую пустоту в делах империи, а теперь, когда его император, так сказать, последовал за ним…» Он помолчал, словно размышляя о невыносимых тяготах своего положения. Затем, сделав вид, что отбросил все неприятности, и снова взяв в руки свой посох, он сказал: «Что ж, дела империи продолжаются. Вот почему я пришёл, Амир Садик. Чем я могу вам помочь?»

«Прежде чем мы начнём, я должен просить вашего снисхождения, — сказал Садик, — но, похоже, я исчерпал свой скудный запас греческого. С вашего разрешения, я попрошу Фейсала перевести для меня».

Никос кивнул в знак согласия, после чего Фейсал, стоявший в стороне, занял место по левую руку от эмира. Эта уловка оказалась полезным инструментом для Садика, дав ему время обдумать свои ответы и изучить ответы гостя.

«Как вы знаете, этот договор очень важен для халифа и для арабского народа», — передал Садик через Фейсала, и это была чистая правда. «Мне бы не хотелось думать, что безвременная кончина епарха Никифора хоть как-то ослабила наши надежды на мир».

«Тогда позвольте мне успокоить амира», — ответил Никос, когда Фейсал закончил перевод. «Перспектива мира сейчас как никогда радужна».

«Это хорошо», — мудро согласился Садик. «Те, кто оказал влияние на это дело, будут запомнены. Я уверен, что халиф пожелал бы, чтобы я раздал награды, которые сочту нужными. Будьте уверены, я сделаю это с щедростью».

Все это я видел и слышал из своего укрытия и восхищался умением амира направлять беседу к желаемому результату.

«Как всегда, ваша предупредительность достойна похвалы, господин Садик. Для меня было бы величайшим удовольствием оказать вам эту услугу. Если вы позволите, я лично отнесу ваш дар императору. Это даст мне возможность выразить эти чувства от вашего имени. Василевс, я полагаю, оценит ваш жест».

«Хорошо», — согласился эмир, когда Фейсал перевёл ему. «Хотите посмотреть, что я приготовил для императора?»

«Конечно», — любезно ответил Никос.

«Он в соседней комнате», — сказал он, вставая. «Пойдем, я тебе покажу».

При этих словах сердце у меня защемило. Прижавшись спиной к колонне, я коснулся украшенного драгоценными камнями дайгеара на поясе, а затем письма губернатора под сиарком, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Мужайся, сказал я себе. Скоро всё закончится.