Стоя у перил, мы наблюдали, как город появляется из знойной дымки, мерцая на вершинах своих высоких холмов, словно ослепительно белая жемчужина, покоившаяся на ложе из пыльно-зеленого и серого.

«Это и есть пресловутый Золотой Город?» — спросила Казимейн. Из-за присутствия стольких чужеземцев ей приходилось постоянно носить вуаль, и хотя я видел её глаза, я не мог разгадать смысл её слов.

«Точно так», – ответил я и подумал, насколько это прибытие отличалось от первого. Тогда я приближался к городу в страхе и трепете, с ужасом в костях, убеждённый, что смерть ждёт меня в тот же миг, как я ступлю на набережную. О, но это был другой человек, не тот, что смотрел через перила. Глаза, теперь устремлённые взором на Византию, принадлежали более твёрдому Айдану, более сильному и мудрому.

«Я думал, — сказал Казимайин, — что это место будет больше».

Взглянув туда, где стоял эмир, тихо разговаривая с Фейсалом, я сказал: «Лорд Садик выглядит очень хорошо. Рад видеть его снова здоровым». Вернувшись к сверкающей белизне города, мы некоторое время молча наблюдали, и мои мысли неизбежно устремились к грядущим событиям. Через некоторое время я сказал: «Мы уже близко, Казимейн. Я действительно чувствую это – справедливость уже в моих руках».

«Ты так уверена в себе, любовь моя».

«Нам стоит лишь явиться к императору и раскрыть заговор против него, и наши враги будут уничтожены».

«Только Аллах определяет будущее», — мягко пробормотал Казимай, отступая. «Только Аллах может сказать, что будет».

Как же ты ошибаешься, любовь моя, подумал я, будущее принадлежит тем, кто осмеливается захватить его для себя.

Я не знал, нанимал ли Никос шпионов, и если да, то следили ли они за византийскими гаванями, но считал это вероятным. В любом случае, внезапное появление трёх викингских ладей, несомненно, вызвало бы некоторый интерес даже у пресыщенных жителей Константинополя. И хотя я не хотел предупреждать наших врагов без необходимости, я не видел способа избежать этого: корабли должны были прибыть в порт, а люди – высадиться.

Я снова счёл скорость нашей единственной надеждой. Если бы нам удалось достичь императора вскоре после прибытия в порт, мы могли бы нанести удар прежде, чем противник узнает о нашей высадке; в противном случае мы, по крайней мере, смогли бы предотвратить любое сопротивление, за исключением самого поспешно организованного.

И всё же это был риск. После всего, что мы пережили, я счёл невыгодной ставкой доверить судьбу и удачу такой неопределённости. По мере того, как мы приближались, а город становился всё больше, его переполненные гавани выстроились вдоль мощных стен, а его знаменитые семь холмов возвышались над всем этим, мне пришла в голову мысль сменить тактику.

«Ярл Харальд!» — крикнул я с борта. «Направляйтесь в гавань Хормиздаса!»

Он с удивлением посмотрел на меня, но отдал команду. Когда корабль неожиданно развернулся, амир потребовал объяснить, почему мы так резко изменили курс.

Я объяснил, что, поскольку, насколько мне известно, корабли Харальда были единственными драккарами, находившимися на службе у императора, наше прибытие в императорскую гавань не могло не предупредить Никоса о нашем возвращении. «Мы привлечём наименьшее внимание среди иностранных судов, проходящих через гавань Хормиздаса, и наше прибытие не будет замечено, если мы воспользуемся Воротами Варваров».

Амир поморщился, услышав это выражение, но с благодарностью принял моё предложение. «Без сомнения, это всего лишь врата, как и любые другие», — заметил он. «Смирение тоже имеет свои преимущества».

Мы медленно вошли в переполненный порт, собираясь с духом для предстоящего столкновения. Увы, деяния, творившиеся в чёрном и извращённом сердце Византии, давно сделали нашу маленькую уловку бессмысленным жестом.

Приблизившись, мы увидели, что залив был переполнен — корабли со всех концов света стояли на якоре перед нами, плотно заполонив воду.

«Мне кажется, здесь что-то не так». Харальд окинул взглядом нагромождение мачт, загромождавших причал впереди – настоящий лес. «Здесь всё не так, как прежде».

Сначала я не понял, что он имел в виду. Набережная выглядела точно так же, как я её помнил. Однако Дугал, стоявший рядом со мной у поручня, подтвердил слова Харальда, сказав: «Я и не думал, что это место когда-либо знало хоть минуту покоя».

«Ярл Харальд только что сказал, что, по его мнению, что-то не так, но я не могу...»

И тут я увидел это: гавань была странно затишья. Ни одно морское судно не двигалось. Отсутствие активности со стороны крупных судов ускользнуло от моего внимания, потому что обычное количество небольших лодок всё ещё бороздило забитые воды, суетливо перевозя пассажиров туда и обратно. Однако это было единственное движение в гавани. Все большие корабли – а их были сотни – оставались неподвижными. Я видел корабли, низко сидящие в воде, полностью загруженные, но ни один не направлялся к причалам для разгрузки.

Более того, пристань казалась более многолюдной, чем обычно; по всей ее длине люди толпились густыми группами и толпились у ворот, но толпы, как и корабли, были неподвижны, и я не видел никого, кто бы нёс груз.

Вернувшись к поручню, я окликнул ближайшего лодочника и, как только он приблизился, спросил, почему ни один корабль не швартуется и не разгружается. «Гавань закрыта», — ответил лодочник. «И ворота».

Харальд присоединился ко мне и потребовал рассказать, что я узнал. Получив мой ответ, король сказал: «Спроси его, почему это произошло».

Снова повернувшись к лодочнику, я спросил и был потрясён полученным ответом. Солнце в небе словно померкло, и я почувствовал то же ужасное бессильное разочарование, что и в день убийства епископа Кадока.

«Что он говорит?» — нетерпеливо спросил Харальд. Брюнах и Фейсал не нуждались в переводе и тут же забросали лодочника вопросами. Затем Фейсал поспешил разбудить эмира и сообщить ему новости.

Сжимая перила обеими руками, я повернулся к королю Харальду, ожидавшему моего ответа. «Он говорит…» — ответил я глухим голосом, — «…император мёртв».

Не в силах поверить словам, я повторил их: «Император мёртв. Они закрыли гавани и ворота для всех иностранцев». Глядя мимо Харальда на толпу у поручня, я сказал: «Я должен сказать эмиру».

«Эмир услышал», — раздался усталый голос позади меня. «Мы пришли слишком поздно».

Садик подошёл к борту, Фейсал подошёл к нему; амир кивнул Фейсалу, который позвал лодочника. Они немного поговорили, после чего Фейсал повернулся и сказал: «Он говорит, что Золотые Ворота остаются открытыми».

После дальнейших расспросов и уплаты серебряной монеты лодочник объяснил, что в важные дни – например, в дни рождения, свадьбы или смерти императора – различные входы в город закрывались, чтобы солдаты могли выполнять другие обязанности. Золотые же ворота, однако, никогда не закрывались, кроме как во время войны; но из-за давки попасть в город было очень трудно.

Я передал это Харальду, после чего ярл позвал людей на весла, и вскоре мы медленно скользили вдоль большой южной стены города к району, известному как Псаматия. Хотя мы не нашли там подходящей гавани, вода оказалась достаточно глубокой для безопасной якорной стоянки – более того, многие корабли уже стояли там носом к берегу, ожидая погрузки товаров и провизии или ремонта перед дальнейшим путешествием.

Торкель быстро нашёл место для якоря и приказал соединить корабли. Затем мы сформировали десантный отряд.

Харальд решил, что ему следует первым сойти на берег; он намеревался сразу же направиться во дворец и рассчитаться с тем, кто мог стать новым императором.

«Вы впечатляющая личность, ярл Харальд. А что, если кто-нибудь вас узнает?» — возразил я. «Мы не можем рисковать и предупреждать Никоса без необходимости. Если он сейчас сбежит, всё, что мы пережили, будет напрасно. Мы не можем этого допустить».

Ярлу Харальду это не понравилось, но в конце концов его уговорили подождать, по крайней мере, пока мы не узнаем, как обстоят дела при дворе. Было решено, что мы с Бринахом отправимся вместе с Дугалом в качестве телохранителя. Мы остановили небольшую лодку, и Харальд дал каждому из нас по горсти серебряных монет; он также подарил Дугалу меч. Этот случай напомнил мне тот день, когда монахи Келлса впервые отправились в путь, когда лорд Энгус предложил ему клинок, от которого епископ Кадок отказался. Однако на этот раз Дугал его принял.

Пока Фейсал договаривался с лодочником о том, чтобы отвезти нас на берег, эмир подозвал меня. «Ты должен быть очень осторожен, Айдан», — посоветовал он, задумчиво поглаживая бороду. «Наши враги — люди без души». Затем, подняв на меня свои тёмные глаза, он предупредил: «Не становись одним из них». Он постоял немного, глядя на меня, а затем ушёл, сказав: «Сообщи мне, когда вернёшься».

«Конечно, лорд Садик», — ответил я и наблюдал, как он согнулся, словно старик, входя в свою палатку.

Через мгновение Фейсал сообщил, что лодка ждёт. Бринах и Дугал уже сели на борт. Прежде чем перелезть через перила и присоединиться к ним, я взглянул на крытый тентом помост и увидел Казимейн, наблюдающую за мной, сдвинув вуаль набок. Она хмурилась из-за солнца, бьющего в глаза, но в тот момент это казалось выражением полного неодобрения и печали. Затем она увидела меня, и угрюмый взгляд исчез в её улыбке. И всё же я задавался вопросом, не выражали ли её истинные чувства более явно её хмурые лица.

Греческие матросы начали требовать жалованья и освобождения. Оставив Фейсала и Харальда разбираться с ними, я спустился в ожидающую лодку. Пока лодочник работал веслом, я сказал Бринаху и Дугалу на нашем родном языке, чтобы их не услышали: «Думаю, нам лучше притвориться торговцами. Если кто-нибудь спросит, мы скажем, что пришли купить специи и масло».

«Глядя на нас, — вставил Дугал, обмахивая свою пышную мантию, — вы бы не подумали, что мы монахи».

«Небольшой обман, — заметил Брайнах. — Но если вы считаете это необходимым, я не возражаю».

«Мне бы стало легче», — сказал я ему. «Поскольку мы торговцы и путешествуем уже много дней, наше незнание дел в Константинополе не вызовет подозрений».

Бринах с сомнением посмотрел на меня. «Ты веришь, что он настолько могущественен, этот Никос, что мы должны прибегать к таким уловкам?»

«Корабли плывут по его приказу, а высокопоставленные чиновники умирают в своих постелях», — выплюнул я, и гнев мгновенно вспыхнул во мне. «Ты сам пострадал от его рук и видел, как твои братья один за другим гибли от его интриг. Как же ты всё это видел и всё ещё не веришь?»

«О, я полагаю, — медленно ответил Бринах, — не заблуждайтесь. Я считаю его всего лишь человеком — возможно, злым, полным ненависти человеком, но всё же человеком. Но ты, Эйдан, ты считаешь его демоном, обладающим властью над самим воздухом и светом».

«Пока я не увижу его мертвым и лежащим в могиле, — холодно ответил я, — я буду считать его воплощением дьявола и обращаться с ним соответственно».

«Нас поддерживает и защищает Господь наш Христос», — твёрдо сказал Бринах. «Нам нечего бояться».

«Конечно, он показал себя никудышным защитником, — резко бросил я. — Оглянитесь вокруг, брат Бринах, нас на каждом шагу окружают смерть и бедствия, а наш великий и добрый Бог ничего не сделал!»

«Мы ещё живы», — заметил Дугал. Его кроткая, неосознанная вера меня раздражала.

«Да, и сколько ещё не дожили!» Мой гнев привлёк внимание лодочника; он поднял брови. Понизив голос, я заставил себя сохранять спокойствие. «Интересно, разделяют ли ваши самодовольные оценки наши мёртвые братья или те двести с лишним человек, что попали в засаду?»

«Я понятия не имел, что ты чувствуешь себя так обиженным», — ответил Бринах спокойным, невозмутимым тоном.

«Не говори ничего о моих чувствах», — холодно ответил я. «Но скажи мне, если можешь, сколько ещё людей должно умереть, прежде чем ты поймёшь, как мало заботится Бог?»

Дугал, ошеломленный силой моей вспышки, уставился на меня, словно на незнакомца.

Не в силах заставить их увидеть полную тщетность их веры, я закрыл рот и отвернулся, пока лодка не стукнулась о низкую каменную пристань, и мы сошли на берег. Я заплатил лодочнику и сразу же направился к воротам, которые возвышались над приземистыми лачугами, раскинувшимися, словно отвратительная корка, по грязи и трясине болот вдоль широкого зловонного рва под западной стеной Константинополя. Это были, так сказать, дома подёнщиков, которые разгружали корабли и перевозили товары на рынки и обратно. В этот день гавани были закрыты, и рабочие бездельничали; они смотрели на нас, когда мы проходили мимо.

Пробираясь сквозь кучи мусора и вонючую грязь, мы вышли на Эгнатиеву дорогу – дорогу, проходившую через Золотые ворота, которая в итоге превратилась в Месу и вела прямо к форуму и дворцу. Достигнув дороги, мы увидели, что широкая, мощёная камнем площадь превратилась в реку людей – причём бурную, – которая почти незаметно медленно, хотя и с оглушающим шумом, струилась к бледно-жёлтым воротам далеко-далеко впереди.

Казалось, не оставалось ничего другого, как присоединиться к толпе, медленно продвигающейся к городу. Мы так и сделали, проталкиваясь за группой мужчин, несущих большие набитые мешки из тяжёлой мешковины. Некоторое время мы медленно шли вместе, пятеро время от времени сбрасывали тяжёлую ношу, чтобы передохнуть перед тем, как двинуться дальше. Именно во время одной из таких передышек я обратился к ним, предложив помочь нести их мешки.

«Ваше предложение щедрое, мой друг, — сказал мне лидер группы, — но у нас нет денег, чтобы отплатить за вашу доброту».

«Мы приехали в город, чтобы разбогатеть», — сказал другой, молодой человек с тёмными, похожими на перышки, усами. Староста бросил на него неодобрительный взгляд, который тот благодушно проигнорировал, и заявил: «Мы — лучшие гончары во всей Никее».

«Вы далеко путешествовали?» — спросил я.

«Судя по всему, не так далеко, как ты», — мрачно ответил вожак.