Позже мы покинули тенистую рощу и снова двинулись в путь, некоторые ехали верхом, большинство шли пешком, бесшумные, как тени, тянущиеся вдоль дороги: любопытный караван, состоящий из лошадей и верблюдов, гибких сарацинов и неуклюжих морских волков, христиан и мусульман, казиманцев в вуалях и бородатых ирландских монахов, пораженного эмира с его качающейся пращей, и нас с Фейсалом, идущих бок о бок во главе неуклюжей компании. Мы были соединены не по собственному желанию: наша необычная преданность была сформирована обстоятельствами и судьбой – кисметом, как называли это арабы, – но от этого не стала менее сильной.

Хотя солнце ещё жарило, воздух начал терять тепло. К тому времени, как далёкие холмы окрасились в пурпурный цвет в сумеречном свете, ночная прохлада уже начала проникать в землю. Мы шли звёздной ночью, молча, кутаясь в плащи для тепла, но потом снова сбрасывали их, когда солнце заливало восточную часть неба своим кроваво-красным сиянием. Когда зной становился невыносимым, мы прятались в тени, замыкая таким образом круг.

Каждый день был копией предыдущего, только местность начала меняться: холмы становились неровными и скалистыми, долины – глубже и уже. Хотя я видел Казимейн ежедневно, мы разговаривали редко, и то лишь о шатком состоянии эмира; оно занимало все её мысли. Она стойко переносила свои тревоги, проявляя завидную стойкость; и всё же путешествие стоило ей определённой цены. С каждым днём расстояние между нами становилось всё больше. Мои собственные заботы мешали мне преодолеть пропасть; признаюсь, я лишь стоял в стороне и наблюдал, как эта пропасть увеличивается.

Затем мы достигли места, которого я боялся больше всего, — места, где дорога проходила под высокими скалами, и посланник императора попал в засаду.

От этого чудовищного произвола и последовавшей кровавой бойни мало что осталось; полагаю, всё ценное уже давно разобрали другие путники по этой дороге. Тем не менее, некоторые следы сохранились: груды камней вдоль склона скалы, где лежали десятки ничего не подозревающих убитых; беспорядочно разбросанные выгоревшие на солнце кости, обглоданные птицами и зверями; несколько сломанных копий и пара разбитых щитов. Вот и всё. Достаточно мало, как я уже сказал, чтобы оценить масштаб трагедии.

Хотя дни оставались светлыми, меня окутывал густейший, обволакивающий душу мрак. Всё вокруг меня двигалось в ослепительном солнечном сиянии, а я шёл по зимней хмурости и серости. Следующие дни я размышлял о засаде, обо всём, что было до этого, и обо всём, что было после. Я мечтал о возмездии и справедливости; ещё больше – об удовлетворении: око за око, плоть за плоть, жизнь за жизнь.

В этой пустынной меланхолии мне вспомнились слова покойного епископа: «Всякая плоть – трава, брат Эйдан». Но я был так погружён в свои мечты о мести, что не мог разгадать загадку. Ел мало, спал ещё меньше, и ни о чём и ни о ком не думал, кроме себя и страшного возмездия, которое ждало меня.

Всё остальное меркло перед всепоглощающей жаждой мести. Когда наконец на равнине под нами показались стены Трапезунда, а за городом – чистая синева моря, сверкающая в лучах раннего утра, – эта жажда обострилась и обострилась, словно лезвие в животе.

Более того, я чувствовал себя хорошо вооружённым и готовым к удару. Правда, возвращение в Константинополь могло означать мою собственную смерть – я не забыл об этой возможности, – но меня это больше не волновало. Несмотря на прозрение и прежние опасения, мне хотелось лишь увидеть Никоса на коленях, молящего о пощаде перед потрошащим копьём. Кроме того, моя собственная кончина не имела значения. Если я погибну, пусть так и будет. Я намеревался взыскать долг крови с тех, кто был так жестоко убит.

67

Поскольку наше присутствие в Трапезунде скрыть было невозможно, я постарался сделать наше появление кратким и незаметным. Мы собирались задержаться в городе ровно столько времени, сколько требовалось для пополнения кораблей. Поднявшись на борт, мы немедленно отплывали, тем самым предотвратив любое вмешательство со стороны двуличного магистра и его невидимых приспешников. Поэтому я посоветовался с ярлом Харальдом, как это можно сделать.

«Прежде чем кто-либо сумеет нас остановить, мы уйдём», — уверенно заявил Харальд; к нему вернулась прежняя грубоватость, если не вся его сила. Датчане — крепкий народ; трудности, похоже, делают их только сильнее. Харальд и его люди чудесным образом оправились от лишений рабства; они почти полностью восстановились и, как и я, жаждали вернуться в Константинополь. «Я пойду в гавань и сделаю необходимые приготовления. Когда я пришлю вам весть, приходите, и мы немедленно отплывём».

«А что, если кораблей больше нет?» — спросил я. Харальд ни разу не выказал ни малейшего сомнения, но настаивал, что корабли всё ещё ждут его возвращения, а команды будут готовы. Я удивлялся его простоте веры, но он смеялся над моим недоверием.

«Увидишь», — сказал Харальд и отобрал людей, которые должны были пойти с ним. Вскоре они затерялись в утренней суете и давке, вливающихся в город. Тем временем я объяснил наши планы Фейсалу. «А что, если его кораблей больше нет?» — подумал Фейсал, с тревогой оглядывая запруженную людьми дорогу.

«Харальд говорит, что его люди скорее умрут от голода, чем откажутся от своего короля».

«Они настолько преданны, эти Волки Моря?»

Мы расположились у городских ворот и стали ждать, надеясь, что доверие Харальда к его людям не было столь напрасным. В конце концов, король долго отсутствовал. Но ещё до полудня вернулся один из датчан. «Корабли скоро будут готовы к выходу в море. Ярл Харальд велит прибыть в гавань».

Трапезунд выглядел точно так же, как мы его оставили; ничего не изменилось, что меня несколько удивило, ведь мне казалось, будто прошла целая жизнь с тех пор, как я в последний раз пробирался по узким улочкам к гавани. Однако на этот раз я остро ощущал, какое внимание мы привлекаем, и боялся, что в любой момент могут появиться городские солдаты и бросить нам вызов; но мы беспрепятственно прошли мимо и направились прямо к пристани, где стояли на якоре четыре ладьи.

Там нас тепло встретили датчане, всего сорок четыре человека, которые остались. Гуннар стоял на пристани, и по его лицу текли слёзы счастья, а друзья радостно хлопали его по спине. Конечно, я тоже был потрясён видом Толара, Торкеля и остальных, которые выглядели почти так же, как в тот день, когда мы оставили их на пристани. Пока мир менял три времени года, они исполняли свой долг и охраняли драконьи корабли, ожидая скорого возвращения своего короля: образцовый подвиг чистой детской веры.

Ликование «Морских волков» при появлении короля и товарищей было ничто по сравнению с их изумлением перед богатством, которое привёз ярл. Однако их радость вскоре утихла в лихорадочной суете погрузки всех на борт и отправления. Нам, конечно же, пришлось бросить лошадей и верблюдов; Фейсал выбрал троих мужчин, которые остались присматривать за животными, поручив им разбить лагерь за стенами и ждать возвращения эмира.

«Они такие преданные, эти Рафики?» — спросил я, обращая его вопрос к нему самому.

«Если будет на то воля Аллаха, они подождут, пока их бороды не вырастут и не коснутся земли», — ответил он.

"А потом?"

«Они побреются и подождут еще немного».

После столь жестокого истребления команды Харальду больше не хватало «Морских волков» на четыре корабля, и он был вынужден пойти на обременительный шаг – нанять матросов для помощи в управлении судами – в основном греческих рыбаков, которые согласились отправиться в Константинополь, где могли найти работу на других судах. Он нанял пятьдесят три человека и взял бы ещё, но больше найти было невозможно ни за какие деньги.

Как только последняя бочка с водой была пришвартована к своим товарищам, а последний из рафиков вскарабкался на борт, «Морские волки» взялись за длинные весла и оттолкнулись от пристани. Поскольку ветер был попутным, Харальд приказал поднять красивые красно-белые паруса, пока корабли ещё находились в гавани. Хотя такой поступок наверняка навлечёт осуждение начальника порта, ярла это не волновало, он думал лишь о том, как бы поскорее убраться. Таким образом, быстрее, чем можно рассказать, четыре драккара умчались из Трапезунда, словно дикие гуси, выпущенные на волю после долгого плена.

Харальд, обрадованный тем, что снова стал сам себе хозяином, занял место у кормы и приказал Торкелю, лоцману, держать курс так, чтобы земля не попадалась нам на глаза. Я спросил его, не вызвана ли эта непривычная осторожность страхом перед сарацинскими пиратами, но он сплюнул и сказал: «Император должен мне много серебра за мои труды, и чем скорее мы доберемся до Миклагарда, тем скорее мне заплатят».

Я мог лишь подивиться дерзости этого человека. Даже после всего случившегося он всё ещё считал себя на службе у императора и намеревался получить своё жалованье. Он не забыл и о долге Никоса, который собирался взыскать кровью.

Палатка за мачтой, где Харальд обычно хранил свои сокровища, стала для эмира постелью. Как только мы отплыли из гавани, я пошёл посмотреть, как он себя чувствует. Фейсал и Ддеви повесили пращу эмира между мачтой и одной из опор платформы; Садик лежал, укрытый лишь покрывалом из лёгкой ткани. Он казался мирно спящим, и если бы не белая повязка, обматывающая его голову вместо привычного тюрбана, он мог бы просто принять его за заслуженный отдых.

«Изменений мало», — ответила мне Казимейн, когда я спросила. Она выглядела измождённой, глаза тусклые, кожа бледная; губы сухие и потрескавшиеся. Путешествие и последовавшая за ним необходимость заботиться о раненом родственнике жестоко измотали её.

«Он проснулся?»

Не доверяя своему голосу, она лишь покачала головой.

«Худшее позади», — сказал я, пытаясь её утешить. «Теперь он может отдохнуть какое-то время — по крайней мере, пока мы не доберёмся до Константинополя».

Услышав это, Ддеви поднял голову и с интересом посмотрел на меня. «Как долго?» — спросил он. Вопрос, хоть и простой, удивил меня; я впервые услышал его голос после побега из шахт.

«Не меньше двенадцати дней», — ответил я. «Торкель говорит, что если ветер будет попутным, мы успеем».

«Двенадцать дней», — задумчиво пробормотал он, снова взглянув на неподвижное тело амира. «Это хорошо».

Казимейн заметила на моём лице лёгкое удивление и улыбнулась. «Да, — сказала она, — теперь он говорит. Без сомнения, ты был слишком занят, чтобы заметить».

«Прости, Казимейн. Если я казался озабоченным, это не...»

«Тсссс», — успокаивала она. «Я не хотела тебя упрекнуть, любимый. Я знаю, что твои мысли где-то далеко».

Она вернулась к своим обязанностям, а я свернулся калачиком на носу, чтобы вздремнуть. Но едва я закрыл глаза, как меня разбудил рев Харальда. «Этот может быть проблемой», — сказал он, указывая на квадратный красный парус, видневшийся на фоне желтовато-коричневых холмов. Ещё один корабль с сине-белым полосатым парусом двигался на восток вдоль побережья, следуя установленному морскому пути.

«Возможно, он свернет в сторону, когда вода станет глубже», — предположил я.

«Возможно», — с сомнением согласился Харальд. «Думаю, нам нужно за ним присматривать. Он очень быстр, этот».

Красный корабль не свернул на морской путь, достигнув глубокой воды; он уверенно двигался вперёд, следуя за нами, по-видимому, довольствуясь тем, что немного задержался, пока далёкие холмы исчезали за нами. Харальд счёл это дурным предзнаменованием. «Он ждёт, пока мы не скроемся из виду от берега», — сказал Харальд. «Тогда он сделает свой ход. У нас ещё есть немного времени подготовиться».

Подав сигнал остальным трём кораблям, Харальд приблизил их, чтобы мы плыли плотнее. Он приказал закрепить и закрепить всю провизию, а также приготовить оружие. Морские волки установили щиты вдоль леера, что приподняло борта кораблей и тем самым лучше защитило находящихся внутри. Копья были установлены вертикально в кожаных держателях для вёсел между щитами, готовые к использованию.

Мои братья-монахи увидели это и спросили, что это значит. Я рассказал им о красном корабле, добавив: «Харальд думает, что это пираты».

«Думаю, он прав, — согласился Дугал. — У корабля, который напал на нас по пути в Трапезунд, тоже были красные паруса».

«Мы будем молиться Богу об избавлении», — твёрдо сказал Брин. Дугал задумчиво разглядывал копья.

«Тебе следовало бы заняться чем-то более полезным», — посоветовал я, — «молясь ветру о том, чтобы он не стих».

Красный корабль приближался всё ближе, пока мы не увидели его узкий нос над морской зыбью. Затем он замедлил ход, чтобы соответствовать нашему, держась на, казалось бы, почтительном расстоянии, а его капитан проявлял очевидную осторожность. «Чего он хочет, этот?» — задумчиво спросил Харальд, прикрывая глаза ладонями от яркого солнца. «Чего он ждёт?»

«Возможно, — предположил я, — он просто торговец, желающий путешествовать в нашей компании».

«А может, он ждёт своих друзей», — презрительно ответил ярл. «В конце концов, нас четверо против одного».

К концу дня красный корабль не приблизился и не изменил курс ни на волос. Он держался на расстоянии всю ночь, и к утру красный парус всё ещё был на месте. С рассветом подул сильный юго-западный ветер. Решив увеличить расстояние между нами и красным кораблём, Харальд слегка изменил курс, чтобы воспользоваться свежим ветром.

Корабли тут же рванулись вперёд, и вскоре красный корабль стал уменьшаться. «Мы оставляем их позади!» — крикнул Дугал. «Слава Богу!»

Фейсал придерживался того же мнения и считал тающий красный парус благоприятным знаком. Однако я не мог не заметить, что никто из Морских Волков не разделял этого оптимизма. Даже когда странный корабль окончательно скрылся из виду, они не ослабили бдительности. Поскольку они были мастерами мореплавания и войны, я позволил своему настроению руководствоваться их примером и оставался настороже.