По знаку Фейсала Саид выехал; я всё ещё слышал, как этот человек зовёт на помощь, пока мы грохотали по пустынной улице, снова проезжая мимо испуганного человека. Несмотря на его крики «грабитель» и «вор», улицы оставались пустынными и тихими; если не считать пары крадущихся собак, которые лаяли, когда мы проезжали мимо, Себастия спала спокойно.

Достигнув северной стены, мы свернули с главной улицы и продолжили путь по узкому проходу, пока не добрались до заброшенной сторожевой вышки, под которой рядом с низкими деревянными воротами стояла небольшая хижина-пристройка. Саид спешился перед хижиной и ударил рукой по грубой двери. Худой, похожий на ласку, высунул голову, прищурился на конных воинов и пожаловался: «Я никогда не соглашался на такое количество!»

«Тихо!» — предупредил Саид. «Откройте ворота».

«Но вы никогда не говорили, что их будет так много», — возразил привратник, осторожно выходя из своей хижины.

«Тебе хорошо заплатили за минутную работу», — сказал Саид. «А теперь открывай ворота».

Привратник неохотно забрал ключи. «Открыть ворота, как вы и говорите, дело минуты», — признал он. «Забывая, что я видел этой ночью… я далеко не уверен, возможно ли это вообще».

«Возможно, — сказал Фейсал, позвякивая монетами в руке, — они помогут тебе совершить невозможное». Наклонившись с седла, он протянул руку.

Привратник с надеждой потянулся к предложенным монетам. Фейсал поднял руку. «Когда остальные пройдут через ворота», — сказал он. «Не раньше».

«А остальные?» — спросил привратник, широко раскрыв глаза. «Я никого здесь не вижу. Ох, я уже начинаю забывчивым».

Маслянистый парень принялся за дело, и через несколько мгновений ворота со скрипом распахнулись. Крутая дорога вела от стены, сине-белая в лунном свете на фоне чёрных холмов. Ворота были узкими и низкими, заставляя нас сгибаться пополам в седле. За стеной и её земляными валами дорога повернула на восток. Мы же поехали на запад, медленнее пробираясь через поля и пастбища, и вернулись в лагерь, когда последний луч заходящей луны очерчивал купола и шпили города неярким серебром.

Когда дневной свет превратит ночное серебро в утреннее красное золото, я, я верю, наконец найду ответ на тайну предательства Никоса.

66

«Ваши дела в Трапезунде могут подождать», — прямо сказал Теодор. «Эмира нельзя трогать».

«Вы сказали, что он сможет путешествовать».

«Возможно, через несколько дней, — допустил врач, — но даже это слишком рано. Эмир перенёс сложнейшую операцию. Теперь ему необходим покой, чтобы рана зажила как следует. Не сомневаюсь, что со временем он восстановит прежние силы и здоровье».

«К сожалению, времени нет, — настаивал я. — Нам нужно; как видите, нам нужно уезжать немедленно».

Мы разговаривали у палатки, пока мужчины сворачивали лагерь и готовились к отъезду. Фейсал стоял рядом, и его загорелое лицо становилось всё хмурее.

«Тогда я предлагаю вам оставить эмира со мной. У меня большой дом, я позабочусь о нём там. Не бойтесь, я хорошо знаком с потребностями знатных людей. Когда лорд Садик достаточно поправится, он сможет последовать за мной».

«Ваше предложение заманчиво и великодушно, — ответил я. — Однако нам крайне сложно продолжать наше путешествие, насколько это возможно. Сам эмир согласился бы — более того, он бы даже потребовал этого, если бы я не согласился».

«Тогда мой долг сказать вам, что эмир не переживёт такого путешествия. Если вы будете упорствовать, вы убьёте его».

Взяв на себя эту суровую ответственность, я ответил: «Мы благодарны вам за службу». Жестом пригласив Фейсала присоединиться к нам, я сказал: «Фейсал вознаградит вас. Идите с миром».

Врач принял плату и больше ничего не сказал. Он собрал инструменты, разбудил рабов и ушёл, а его мрачное заявление нависло надо мной, словно проклятие. Как только он ушёл, я приказал рафику приготовить пращу эмира, и к тому времени, как розовое солнце осветило восточный хребет, мы были уже на трапезундской дороге. Скорость была нашим самым надёжным союзником, я расчётливо представлял, что если мы сохраним заданный мной темп, то доберёмся до Трапезунда до известия о смерти наместника. Любые гонцы будут вынуждены ехать той же дорогой, по которой ехали мы; иначе это займёт слишком много времени, и если кто-то попытается нас догнать, мы непременно схватим его задолго до того, как он приблизится. Не забывая о том, как в прошлый раз я шёл по этой же дороге, я расставил разведчиков далеко впереди, чтобы не нарваться на новую засаду.

Хотя я горько сожалел о своей спешке, я неустанно двигался вперёд, моё холодное сердце было сосредоточено на Византии и грядущем противостоянии. Моя рука то и дело тянулась к сложенному документу под мантией. Этот квадратный клочок пергамента, наспех исписанный рукой Гонория, обнажал злобную суть предательства Никоса.

Вернувшись в лагерь, я сразу же вскрыл пакет и прочитал письмо. В том, что его написал Гонорий, я не сомневался; я узнал и почерк, и подпись на письме, полученном епархом. Фейсал, держа рядом факел, наблюдал за выражением моего лица, когда суровая правда стала очевидной.

Опустив документ, я взглянул на Фейсала, пылающего в свете факела. Произнося эти слова, я уже думал о том, что нужно сделать, чтобы предотвратить описанный в них ужасный поступок. «Никос планирует убить императора», — сказал я.

«За это они убили губернатора?» — заметил он.

«И все остальные, кто подошёл слишком близко», — сказал я ему и пояснил: «Гонорий был взят в плен, потому что узнал о заговоре и пытался предупредить императора. Они оставили его в живых, потому что сочли его должность полезной для достижения своих целей».

«Там написано вот что?» — поинтересовался Фейсал, постукивая пальцем по пергаменту.

«О, да, — ответил я, — и многое другое». Я передал документ Фейсалу и держал фонарик, пока он читал.

Письмо, подписанное и скрепленное печатью губернатора, содержало неопровержимые доказательства предательства Никоса, хотя даже Гонорий не осознавал всех масштабов заговора. Но я-то знал.

Более того, я был уверен, что теперь обладаю всеми разрозненными фрагментами мозаики и что собрал их правильно. Получившаяся картина, возможно, была не слишком приятной, но она была правдивой.

Похоже, во время одной из своих регулярных поездок в южные регионы до экзарха Гонория дошёл слух о том, что императора собирается убить кто-то из приближенных к престолу. Дальнейшее расследование показало, что заговор зародился в городе Тефрике и, как предполагалось, был делом рук армянина по имени Хрисохир. Хотя я не знал ни города, ни этого человека, я знал слово, которое использовал наместник для их описания: павликиане.

Читая это, я вспомнил, как епископ Арий рассказывал мне, что после изгнания из Константинополя павликиане бежали на восток, где их постоянные набеги, а также союз с арабами, в конце концов, вызвали гнев императора, который приказал репрессировать культ. Императором, конечно же, был Василий, и из описания Гонория я понял, что Тефрика была центральным оплотом павликиан, а Хрисохир был их лидером; он, как и многие члены секты, был армянского происхождения. Он также был родственником придворного, занимавшего высокое положение при императорском дворе, – амбициозного молодого человека по имени Никос.

Таким образом, тайна наконец раскрылась. Чтобы поддерживать вражду между сарацинами и империей, от которой культ получал выгоду, мирную инициативу пришлось остановить; а за участие в гонениях император был приговорён к смерти.

Мои братья-монахи, к великому несчастью, попали в хитроумную ловушку Никоса. Их невольное желание увидеть Гонория привлекло к ним внимание Никоса, и они были устранены. Примерно таким же образом поступили и с епархом. Когда Гонорий раскрыл заговор, его взяли в плен, а когда его польза иссякла, его убили. Насколько было известно Никосу, в живых не осталось никого, кто мог бы предъявить ему обвинение в преступлениях.

О, но он не рассчитывал ни на стойкость ирландского духа, ни на решительную силу варваров, ни на упорство и находчивость арабской решимости.

Правда, я не питал особой заботы об императоре, признаюсь честно. Мои сочувствия были совершенно иными. Бедные и бесправные – такие, как блаженный епископ Кадок и все те женщины и дети, убитые в засаде, – вызывали во мне лишь скромный запас сострадания. У императора была телохранительница из фарганских наёмников; у него были корабли, солдаты и крепости. Но именно слабые и невинные всегда страдали в схватке, и кто их защищал?

Казалось, Бог один, и он раз за разом доказывал, что является крайне ненадёжным защитником. Если на этот раз нужно было что-то сделать, чтобы помочь тем, кто оказался в беде, то это я, а не Бог, должен был взять на себя это бремя.

И всё же, все мои усилия сведутся на нет, если заговор Никоса увенчается успехом. Я давно поклялся, что если освобожусь, то увижу голову Никоса прибитой к Магнаврским воротам, а его тело растоптанным на Ипподроме. Движимый единственной жаждой мести, возгоревшейся в ярком и прекрасном пламени после письма Гонория, мои мысли устремились к Трапезунду и ожидающим меня кораблям Харальда. Как же мне хотелось оказаться в Византии, сжимая руками горло Никоса.

Фейсал закончил читать и опустил пергамент. Его лицо было мрачным в мерцающем свете факела. «Нельзя допустить, чтобы заговор против императора удался», — тихо произнёс он. «Ради мирного договора мы должны его раскрыть. Эмир был бы недоволен, если бы мы позволили чему-либо встать у нас на пути».

«Точно так же думаю», — ответил я. «Тогда мы согласны: нужно как можно скорее отправиться в Византию».

Увы, так много наших шли пешком, что мы не могли двигаться с желаемой скоростью. Я серьёзно подумывал отправиться вперёд сам, возможно, взяв с собой несколько человек для защиты, но нам понадобился бы каждый свободный человек для помощи в управлении кораблями, и я ничего не выиграл бы, если бы, прибыв в Трапезунд, мы не смогли бы отплыть немедленно.

Поэтому у меня не было другого выбора, кроме как действовать как можно быстрее и как можно быстрее, помня о болезни эмира. Себастия находилась немного позади нас, когда мы остановились на отдых в тот первый день, укрывшись от палящего солнца в оливковой роще у дороги. Пока рафик и датчане черпали воду из колодца, снабжавшего рощу, Казимай и Ддеви присматривали за лордом Садиком, а Бринах, Дугал и я сели поговорить.

«Похоже, — начал Бринах, как только мы уселись, — что мы приступили к выполнению весьма срочного задания». Его взгляд был прямым, а манеры — прямолинейными, словно он обращался к равному. «Должны ли мы знать его цель?»

«Конечно, и я был бы благодарен за твой совет, брат», — ответил я и начал подробно описывать извилистый путь, по которому мы пришли к тому месту, которое сейчас занимаем. Старец слушал, время от времени задумчиво кивая, словно мои слова давали ответы на давно волнующие вопросы. Я закончил, изложив свои предположения о том, что случилось с наместником. «К сожалению, Гонорий был убит прежде, чем мы смогли его спасти. Я не сомневаюсь, что это дело рук той же группировки, к которой принадлежит Никос».

«Эта фракция, — спросил Бринах, — вы раскрыли ее идентичность?»

«В большинстве своем они армяне, — сказал я ему, — и приверженцы еретической секты, известной как павликиане».

«Я никогда о них не слышал», — сказал Дугал, с трудом понимая, почему эти люди могут желать ему зла.

«Я тоже», — ответил Бринах. «Но ведь сект много. Не все из них еретические».

«Возможно, нет», — согласился я. «Как ни странно, несколько лет назад их отлучили от Святой Церкви и выгнали из Константинополя. Их вера была предана анафеме, а их лидеры объявлены врагами императора. Гонения вынудили их стать скрытными».

«Если вы говорите правду, — с некоторым сомнением сказал Бринах, — то почему эти павликиане должны беспокоиться о нас? Мы не сделали ничего, что могло бы вызвать их гнев или интерес».

«Насколько я могу судить, – ответил я, – их цель двоякая: они надеются расстроить мир между Византией и сарацинами, а также намереваются убить императора. Правитель Гонорий узнал об их планах и собирался предупредить императора, но попал в плен».

«Какое отношение это имеет к нам?» — задался вопросом Дугал, все еще пытаясь понять, почему люди, о которых он никогда не слышал, не говоря уже о тех, которых видел, могли желать зла горстке ирландских монахов.

«Эпарх и его искусные переговоры о мире представляли угрозу для павликиан, поскольку договор лишал их безопасности на арабских землях, откуда им дозволено безнаказанно совершать набеги», — объяснил я. «Келлским монахам просто не повезло — Кадок хотел увидеться с наместником, а Никос не мог рисковать, позволяя вам встретиться с Гонорием, а затем вернуться и предупредить императора о заговоре против него».

«Мы забрели в осиное гнездо, сами того не подозревая», — размышлял Дугал, качая головой в знак неумолимого восхищения превратностями судьбы.

«Ты это сделал, брат».

Бринах, нахмурившись под гнетущим грузом этого тревожного знания, поднял на меня горестный взгляд. «Итак, мы спешим в Византию предупредить императора», — заключил он.

«Предупредить императора — да», — согласился я и добавил: «Но также и привлечь Никоса к ответственности. Я намерен предъявить ему обвинение в преступлениях и увидеть, как он умрёт той смертью, которую он вполне заслуживает».

«А что, если не получится дозвониться до императора?» — подумал Дугал. «Мы много дней ждали его встречи, но так и не дождались».

«С нами эмир», — напомнил я ему. «Император будет очень рад встретиться с человеком, который сможет заключить мир с арабами. Если нам удастся сохранить жизнь лорду Садику, басилевс нас примет, не волнуйтесь; и, более того, как только он увидит письмо губернатора, он нам поверит». Я не видел смысла упоминать о своём обещании сообщить басилевсу, который с нетерпением ждал бы моего рассказа.