63

Мой разум извивался, словно угорь, попавший в лапы орла. Расстроенный речами Бринаха, встревоженный, разгневанный, я долго шёл, наблюдая, как ночь опускается на красноватое небо пустыни, пытаясь обрести покой и самообладание. Однако чем больше я шёл, тем сильнее становилось моё волнение – пусть и неясное: я не знал, что именно меня тревожит, и не мог различить источник своего раздражения. Всё это время мои мысли кружились и метались, то в одну сторону, то в другую, но так и не находили покоя.

Однажды меня вдруг осенило, и я почувствовал, что вот-вот взорвусь от внезапного, ослепительного озарения. Я ждал, почти задыхаясь от предвкушения. Но ничего не произошло, поэтому я вернулся в лагерь и нашёл место, чтобы побыть наедине со своими тревожными мыслями. Может быть, подумал я, это слова Бринаха, которые теперь так меня терзают?

В смятении моих бесплодных размышлений я услышал тихий, приглушённый звук, но не обратил на него внимания. Он раздался снова, и я обернулся, увидев Дугала, который, опустив голову, шаркающим шагом шёл ко мне, закрыв лицо руками. Даже в темноте я видел, как его широкие плечи сгорбились, словно под невидимой ношей. Он подошёл ко мне, где я сидел на своём одиноком камне недалеко от лагеря.

«Дугал?»

Через мгновение он поднял лицо. Я ожидал слёз, но его глаза были сухими. Однако мучения, которые он испытывал, были написаны в каждой черте его лица, и голос его был хриплым, когда он заговорил. «Христос, помилуй!» — сказал он. «Всё из-за меня».

«Сядь», — строго сказал я ему. Всё ещё погружённый в собственные заботы, я не был склонен к мягкости и пониманию. «Скажи мне теперь, что тебя беспокоит?»

«Всё зло, что постигло нас, — сказал он, и голос его дрогнул от сожаления, — всё это из-за меня. Господи, помилуй мою душу, я — причина наших несчастий».

«Тц!» — цокнул я языком. «Послушай-ка. Даже будь ты воплощением дьявола, ты бы не смог устроить такой хаос».

От стыда он опустил голову на руки, закрыл лицо и пробормотал: «Иона... я Иона».

Поднявшись на колени, я наклонился к нему и положил руку ему на плечо. «Послушай меня, Дугал», — твёрдо сказал я. «Ты не виноват. Несчастья, постигшие нас, — дело рук фанатика, который не остановится ни перед убийством, ни перед любым другим преступлением ради достижения своей злой цели».

«Человек, которого вы описываете, — это я», — раздался приглушённый ответ. «Я и есть тот Иона».

«Не будь дураком, — сказал я ему прямо. — Человек, которого я описываю, — Комес Никос. Вся вина лежит на нём».

Однако Дугал не успокоился. «Ты не понимаешь», — сказал он, и его крик был полон боли. «С самого начала — ещё до того, как мы покинули Ирландию…» Он покачал головой, охваченный горем.

«Перестань, Дугал. Посмотри на меня», — я говорил строго, стараясь подбодрить его резкой речью и твёрдой решимостью. «Посмотри мне в глаза, парень, и расскажи, что ты сделал».

Медленно, подавленный бременем вины, Дугал поднял голову. В его глазах стояли слёзы. Он смахнул их ладонями.

«Ну что? Я жду».

«Я пробрался на корабль обманным путем», — наконец сказал он.

«Какой корабль?» Я не мог понять, о чём он говорит.

«Наш корабль – Бан Гвидд», – сказал он; слова, как только он вырвался, лились потоком. «Я знал, что меня никогда не выберут, как тебя, Эйдан. Но я также знал, что не могу позволить тебе отправиться в паломничество без меня. Поэтому, с Богом во свидетелем, я день и ночь строил планы, чтобы попасть на этот корабль. Я готов был сделать любую подлость, чтобы оказаться среди вас. Дьявол дал мне шанс, и я им воспользовался». Дугал тоскливо посмотрел на меня влажными глазами. «Боже, спаси меня, я сделал это, не раздумывая».

«Ты толкнул Либира на тропинку», — сказал я, вспомнив наше прощание и скользкие камни, ведущие к маленькому кораблю.

Перемена в поведении Дугала была поразительной. Боль в его глазах сменилась недоумением и изумлением. «Ты знал?»

«Дугал! Я всегда знал!»

«Ты знала, — повторил он. — Но ты ни слова не сказала».

«Конечно, я знал. Послушайте меня: Либир был стар; он не смог бы выдержать путешествие – он бы погиб во время кораблекрушения, а если бы не тогда, то его бы наверняка убили ещё много раз. Скорее всего, вы спасли ему жизнь».

Дугал смотрел на меня, не желая верить моим словам.

«Неужели ты и вправду думал, что Бог проклянет нас и обречет на гибель из-за того, что ты занял место старика в лодке?» — спросил я.

«Но я причинил ему боль, — уныло ответил он. — Я причинил ему боль, Эйдан. Наши несчастья обрушились на нас из-за моего гордыни».

«Выбрось это из головы», — сказал я ему. «Что бы ни случилось в этом мире, всё случается. Вот и всё. Единственная беда — думать, что Богу есть до нас дело. Послушай меня, Дугал: Ему всё равно. И ещё меньше Он вмешивается в наши дела».

Мои слова задели его; я видел это по его глазам. Он не ожидал от меня такой злобы и был шокирован моими словами. Через мгновение он сказал: «Мне было бы легче, если бы я признался».

«Ты уже признался», — заметил я, и мой гнев утих.

«Ты хочешь выслушать мою исповедь, Эйдан?»

«Нет», — сказал я ему. «Но признавайся, если тебе от этого станет легче; пусть Бринах тебя исповедует. Я не хочу в этом участвовать».

Дугал угрюмо кивнул и поднялся на ноги. Я наблюдал, как он приближается к Бринаху; они разговаривали, после чего старший монах отвёл Дугала немного в сторону, и они вместе опустились на колени, чтобы помолиться. Господи, я не мог видеть их, поэтому повернулся спиной, накинул на плечи мантию, лёг и попытался заснуть. Прохладный воздух пустыни был неподвижен и мягок, небо ясное, а мои мысли всё кружились, кружились бесконечно, не в силах остановиться и не желая отдыхать.

В конце концов я сдался и просто смотрел на звёзды. Но даже это не помогло. Ибо, глядя на сияющее, опаловое небо, я видел лишь чёрную цепь обмана, тянущуюся всё дальше и дальше – к Византии. Я думал о Никосе и его предательстве, но вместо того, чтобы позволить себе снова вспыхнуть яростью и ненавистью – как я всегда делал, когда вспоминал о нём – на этот раз я смотрел на него бесстрастно: загадка, которую нужно разгадать, а не змея, которого нужно убить.

Как ни странно, мой разум перестал беспокойно перескакивать с одной мысли на другую, и в душе воцарилось глубокое спокойствие. Я начал видеть проблему в холодном, ясном свете. Мне пришло в голову, что и епарх Никифор, и епископ Кадок были преданы Никосом. Почему? Насколько мне было известно, ни один из них даже не слышал о другом, и всё же Никос изо всех сил старался уничтожить их. Что же объединяло этих двух людей, ставших жертвами предательства Никоса?

Что ж, ответ был только один: оба были знакомы с губернатором Гонорием. Более того, оба направлялись к нему, и оба подверглись нападению. Таким образом, Гонорий оказался в центре этой тайны.

Так чего же именно в губернаторе боялся Никос? Каким бы ни был ответ, рассуждал я, он должен быть ужасен по своей сути: сотни людей погибли, чтобы скрыть это, – и это только те, кого я знал. Сколько ещё было принесено в жертву и почему?

Как я ни старался, мне не удалось выйти за рамки вопроса «почему?».

Глядя на сияющий небесный свод надо мной, я снова мысленно обратился к видению того дня: Амет стоял посреди рыночной площади, приветствовал меня, звал. «Приезжай в Себастию», – сказал он. Себастия…

Не успел я опомниться, как вскочил на ноги и, спотыкаясь, пробирался сквозь спящий лагерь. Опустившись на колени над спящим Бринахом, я взял его за плечо. Он проснулся от моего прикосновения.

«Откуда вы знаете, что губернатор в Севастии?» — спросил я дрожащим от волнения голосом.

«Мир, брат», — сказал он и попытался встать.

«Отвечай! Откуда ты знаешь?» — потребовал я, уже предчувствуя, что он скажет.

«Никос нам рассказал, — ответил Бринах. — Он сказал, что губернатор всегда проводил там лето».

Тонкий, ледяной холодок пробежал по моим рёбрам. О, Никос был хитёр, как змея, и столь же ядовит. Он знал ещё до того, как ступил на землю Трапезунда, что наместник к нам не присоединится. Он отправил монахов не в дом Гонория в Трапезунде, а в Севастию, где, как он знал, наместник мог находиться; а когда епарх заключил договор, Никос переправил и нас в Севастию.

Никос, похоже, постоянно посылал людей в Севастию, но никто из них так и не прибыл. Почему?

Моё внезапно вспыхнувшее возбуждение угасло. Я думал, что близок к разгадке загадки. Но чем больше я пытался, тем глубже становилась тайна, и теперь я был ничуть не ближе к разгадке. Я вернулся в свою постель, подавленный и полный отвращения, чтобы бороться с не поддающимися мыслями.

Бледно-белый рассвет застал меня ещё бодрствующим, не отдохнувшим, с болью в голове и сердце. Лагерь медленно начал пробуждаться; я лежал, прислушиваясь к праздным разговорам воинов эмира, которые снова разжигали костры. Поэтому я уже был настороже, когда услышал приближение Казимейн, её мягкие шаги в пыли.

«Эйдан», — неуверенно произнесла она. Голос её дрожал.

«Любовь моя», — ответил я, переворачиваясь на другой бок, чтобы взглянуть на неё. Казалось, она спала не лучше меня: волосы её были распущены, а уголки глаз покраснели. «Казимайн?»

«Это лорд Садик». Её рука дрожала, и я сжал её; пальцы были холодными. «Я не могу его разбудить».

В одно мгновение я оказался рядом с амиром. Быстрыми шагами я вошёл в шатер, опустился над ним на колени и прижал руку к его шее, как Фарук делал это бесчисленное количество раз. Кожа амира была тёплой на ощупь, и я чувствовал под кончиками пальцев быстрое биение сильного пульса; его дыхание было частым и поверхностным. Казалось, он спит, но это был ложный сон. На лбу у него выступила лёгкая капелька пота.

Коснувшись его плеча, я мягко, но решительно толкнул его. «Господин Садик, — сказал я, — разбуди тебя сейчас же». Я повторил это три раза, но амир не издал ни звука и не пошевелился.

«Видишь, какой он», — сказал Казимай, заглядывая мне через плечо.

«Где Фейсал?»

«Он ничего не ел прошлой ночью, — ответила она. — Он сказал, что не голоден… Не в характере амира — так долго спать…»

«Казимайн», — резко сказал я, притягивая её к себе. «Где Фейсал?»

«Там…» Она неопределённо махнула рукой назад. «Я не…» Она посмотрела на меня, теперь уже испуганно. «Вместо этого я тебя разбудила».

«Разбуди его сейчас же и скажи, чтобы принес воды».

Она кивнула и отошла от шатра. Выпрямив голову амира, я начал осторожно снимать с него тюрбан. Насколько мне было известно, он не менял его с момента инцидента у ворот. Пока длинная полоска ткани разматывалась, я затаил дыхание, боясь увидеть то, что меня ждёт.

Когда последний кусок ткани был отрезан, я отложил ткань и осмотрел голову эмира. К моему облегчению, никаких повреждений я не обнаружил; поэтому я начал осмотр, слегка приподняв его спутанные тёмные волосы, чтобы осмотреть кожу головы под ними. К тому времени, как Казимай вернулся, я завершил осмотр, не найдя ничего необычного.

Казимайан опустился на колени рядом со мной, всё ещё обеспокоенный, но уже более собранный. Через мгновение появился Фейсал с кувшином воды. Он налил воду из кувшина в небольшую чашу и поднёс её к губам амира. Я положил руку ему на затылок и поднял, чтобы набрать воды. Когда я поднял его, амир застонал, словно от боли, но не проснулся.

«Подожди», — сказал я Фейсалу. «Здесь что-то есть». Казимейну я сказал: «Давай его перевернем».

Наполовину приподняв, наполовину перевернув, мы положили амира на бок, и я быстро нашел место, которого коснулись мои пальцы.

Рана представляла собой лишь тёмный синяк у основания черепа. Но когда я потрогал её пальцами, то вместо твёрдой кости под кожей почувствовал размокшую плоть. «Вот», — сказал я, направляя пальцы Казимейна к нужному месту. «Но осторожно, осторожно».

Амир снова застонал, когда Казимейн коснулся раны; она отдернула руку, словно обжёг пальцы. «Кость сломана», — прохрипела она, и её голос упал до шёпота.

«Фейсал, — приказал я, — отправляйся в Амиду. Немедленно приведи врача».

Он уставился на меня. «Не думаю, что в Амиде есть врач».

«Иди, мужик, — рявкнул я. — Быстрее!»

Фейсал склонил голову в знак согласия на приказ – жест, который я видел тысячу раз, но всегда по отношению к лорду Садику и никогда к кому-либо ещё. Он вышел из шатра, и мы с Казимаином попытались напоить эмира водой, но нам удалось лишь смочить его подбородок и щеку.

«Оставайся с ним, — сказал я Казимейну, — я приведу Бринаха. Он многому научился; возможно, он знает, что делать».

Когда я вышел из шатра, меня встретил один из рафиков и объявил, что эскорт Казимейн прибыл и готов её увезти. Я посмотрел туда, куда указал воин, и увидел шестерых всадников. «Передай им, пусть подождут», — сказал я и поспешил дальше.

Бринах, Дугал и Ддеви встали и развели костёр, чтобы согреться от утренней прохлады. Услышав о горе эмира, Бринах кивнул и сказал: «Не бойтесь за лорда Садика. Среди нас есть тот, кто многогранно одарен в целительстве». Он протянул руку Ддеви, который сидел с протянутой рукой перед потрескивающим огнём, с безмятежным выражением лица.

«Вы не можете иметь в виду...» — запротестовал я.

Бринах кивнул.

«Но он не в себе. Он даже не знает, где находится. Конечно, он ничего не может сделать».

«Теперь ты Бог, раз знаешь, на что способен человек?» — В голосе Бринаха не было злобы. Он повернулся и с удовлетворением посмотрел на Ддеви. — Он прячется в себе. Нам нужно лишь выманить его на дневной свет.

«Ваша вера достойна похвалы», — сказал я, изо всех сил стараясь скрыть презрение в голосе. «Но дело в эмире — я боюсь за его жизнь. И если с ним случится что-то плохое от рук Ддеви…»

Бринах беззаботно отмахнулся от моего возражения. «Заботиться друг о друге – это правильно, но ваши страхи выдают недостаток веры».

«Это не вопрос веры, — резко заявил я, — а вопрос целесообразности. Ддеви даже не помнит своего имени. Что, если я поручу ему заботу об эмире, а лорд Садик умрёт?»