Приложив руку к уху, я крикнул: «Что ты сказал?» — и он повторил свой зов. Во второй раз я расслышал его не лучше и смог разобрать лишь одно слово: Себастея.

«Я тебя не слышу!» — крикнул я и снова двинулся к нему, проталкиваясь сквозь стадо коз, но тут его скрыл из виду человек, ведший трёх лошадей. Они прошли мимо меня — человек и лошади, — а когда я снова шагнул вперёд, Амета уже не было.

Я бросился к тому месту, где он стоял, но маленького мага нигде не было видно. «Амет!» — закричал я.

Его голос донесся до меня в последний раз, но как будто издалека: «Приезжай в Себастию, Эдан! Себастия…»

Среди толпы, сгрудившейся вокруг, нигде не было видно Амета. Я снова позвал его, но ответа не получил. Он исчез так бесследно, что я быстро засомневался, видел ли его вообще. В последний раз осмотрев площадь, я повернулся и поспешил вслед за Фейсалом и амиром, которые разговаривали с человеком, стоявшим у повозки, нагруженной мешками с зерном.

Я быстро присоединился к ним и занял место позади Файсала как раз в тот момент, когда Садик заключил с ним сделку на повозку ячменя. Пока Файсал объяснял, куда доставить зерно, Садик сосредоточился на другом вопросе: найти эскорт, чтобы отвезти Казимейна обратно в Самарру.

«Шейх этого места знает людей, которым я могу доверять», — сказал Садик.

«Лорд Амир, — сказал я, — если мне будет позволено предположить...» Я помедлил.

«Да?» — рассеянно спросил амир, оглядывая рынок. «Что? Что? Говори».

«— предложить Казимейну продолжить путешествие вместе с нами».

Взгляд Амира Садика метнулся ко мне; его губы на мгновение скривились в гримасе. «Продолжаешь путь с нами, — сказал он свинцовым голосом, — в Византию?»

«Да», — ответил я и почувствовал, как внутри него нарастает сопротивление.

Но прежде чем он успел сделать вдох, чтобы отказать мне, Фейсал заговорил: «Господи, если хочешь, это именно то, о чем я думал».

Злобный взгляд Садика метнулся с меня на Фейсала. «Вы оба сошли с ума». Он резко повернулся. «Этого нельзя допустить».

«Я думаю, она может быть нам очень полезна, — настаивал я. — Возможно,…»

«Нет», — сказал эмир, отходя, — «я высказался, и вопрос решен».

«Господин, — взмолился Фейсал, — пожалуйста, передумай. Казимейн, как мы знаем, хитёр и находчив. Мы не знаем, какой приём нас ждёт в Византии, и...»

«Именно!» — сказал амир, поворачиваясь к нам. «Именно поэтому я не могу позволить ей остаться здесь ни на мгновение дольше, чем необходимо». Садик резко остановился. Он прижал руку к виску и зажмурился, словно изо всех сил пытаясь вспомнить что-то, что забыл.

Странное беспокойство отразилось на лице Файсала, когда он стоял и смотрел. «Амир?» — тихо спросил он.

«Ничего страшного, солнце», — пробормотал Садик; его лицо потемнело, а голос утратил силу. «Давайте закончим и вернёмся в лагерь».

Так решил лорд Садик, и его решение уже не менялось. Один из торговцев на рынке указал на шейха, и Садик обратился к нему за советом, чтобы нанять надёжных людей для сопровождения Казимейна. Они посовещались, деньги перешли из рук в руки, и на этом всё закончилось.

Наряду с различными сухими припасами эмир купил стадо овец и коз, трёх верблюдов и повозку. Вечером, когда доставленные припасы укладывались в повозку, я услышал, как Фейсал и Казимейн тихо и настойчиво разговаривают.

Я присоединился к ним и услышал, как Файсал сказал: «…они придут за вами утром. Шейх поклялся жизнью своего сына ради вашей защиты, и…» Он оборвал себя, услышав мое приближение.

«Прости, Казимейн», — сказал я. «Амира не переубедить. Впрочем, возможно, так и лучше. Мне было бы спокойнее, если бы я знал, что ты в безопасности».

«К лучшему!» — резко сказала она. Огонь в её тёмных глазах погас так же быстро, как и вспыхнул. «Ты помнишь, что я стремилась продолжить это путешествие не ради тебя, а только ради амира. Он нездоров».

Её беспокойство меня озадачило. Хотя я не сомневался в её искренности, я не мог понять её причину. «Так вы и сказали», — согласился я. «Но я не вижу никаких признаков болезни. Мне кажется, он всё ещё в своём собственном облике». Я пожал плечами и посмотрел на Фейсала в поисках подтверждения. «Разве это не так?»

«Нет, это не так», — ответила она тоном, который подразумевал, что это должно было быть само собой разумеющимся. Беспомощный перед лицом такого подавляющего невежества, Казимай также обратился к Фейсалу: «Скажи ему!»

«Казимайн считает, что эмир был ранен, — пояснил Фейсал, — на руднике, когда его лошадь упала и покатилась по нему». Слегка пожав плечами, он сказал: «Лорд Садик отрицает, что что-то не так».

Уговорить Казимейн не удалось, и она не нашла утешения. Невольная ссора оставила горький привкус во рту, поэтому я некоторое время ходил по лагерю, размышляя, что делать дальше, и в конце концов договорился с британцами, пока Дугал и Бринах готовили еду. Садик решил, что каждой из наших групп будет лучше, если они сами займутся готовкой, избавив тем самым арабов от этой обязанности. Бринах поднял глаза от котла, когда я прислонился к камню. «Наверняка я видел и более жалкое лицо, — заметил он, возвращаясь к помешиванию, — но не помню, когда».

Ддеви, присевший неподалёку и чертивший пальцем линии в пыли, поднял голову и рассмеялся над шуткой Брина. Заметив моё удивление, Бринах сказал: «Кажется, ему становится лучше». Повысив голос, он крикнул: «Да, Ддеви? Я же говорю, тебе уже немного лучше». Ддеви вернулся в свои размышления и не подал виду, что услышал или понял. «Но тебе, брат Эйдан, — продолжил британец, — кажется, немного хуже. Что случилось?»

Я пожал плечами и улыбнулся, чтобы отмахнуться от его вопроса. «Сегодня я видел человека, которого там не было. Любопытная вещь, ничего более».

«В самом деле?» — Бринах заинтересованно поднял брови, но продолжал шевелиться. — «Ты его когда-нибудь видел?»

«Эйдану вечно мерещится, — заявил Дугал, придя с охапкой хвороста для костра. — У него бывают сны, видения и всё такое».

Я попытался возразить: «Дугал, нет, я...»

«Он действительно это делает!» — настаивал Дугал.

«Человек, которого я видел, был не видением, — заявил я. — Это был человек, которого я встретил в Трапезунде. Мне показалось, что я видел его сегодня на рыночной площади — он окликнул меня. Но там было многолюдно, и к тому времени, как я добрался до него, он уже исчез. Возможно, я его вообще не видел».

Бринах неодобрительно нахмурился, услышав моё объяснение, но промолчал и вернулся к стряпне. Дугал, разломив веточки на более мелкие кусочки, спросил: «Каким он был, этот Трапезунд?»

При упоминании этого слова в моей голове тревожно зашевелились слова, сказанные ранее Бринахом. Вместо того чтобы ответить на вопрос Дугала, я задал свой собственный. «Ты же сказал, что собираешься к губернатору. Зачем?»

«Кадок нуждался в его помощи», — ответил Бринах.

«Но не от имени кумтаха», — предположил я. «Можно было заказать новую обложку в Константинополе».

«Это правда».

«Тогда почему? Какую помощь мог оказать губернатор Гонорий?»

Бринах перестал помешивать. Он перевёл взгляд с Дугала на меня, а затем на горшок, словно пытаясь уловить смысл в бурлящей жидкости. «Полагаю, — сказал он, — теперь это не имеет значения».

Он жестом пригласил Дугала занять место у костра, а затем подошёл и сел на землю лицом ко мне. «Кадок мёртв». Печаль в его голосе, как мне показалось, была глубже, чем скорбь по любимому епископу. «Он бы сам тебе сказал».

Я молчал, дрожа от предвкушения. И всё же его первые слова меня удивили: «Наместник Гонорий должен был стать нашим защитником против Рима».

«Рим!» — изумлённо спросил я. «При чём тут Рим? Почему...»

Бринах поднял руку, отмахиваясь от дальнейших вопросов. «Это была, можно сказать, истинная цель паломничества». Пока он говорил, в моём воображении возник образ: мужчины за столом – монахи, преломляющие хлеб и тихо беседующие друг с другом. Образ изменился, и я увидел себя сидящим рядом с Бринахом, а он манит меня ближе. «Те, кого я выбираю себе в друзья, зовут меня Брин», – сказал он. «Могу ли я сказать вам кое-что?»

Воспоминание обрушилось на меня с силой удара. Глядя на него сейчас, я вспомнил ту ночь. «Вот что ты собирался мне сказать», — сказал я. Бринах ответил мне взглядом с пустым выражением лица. «В ночь нашей первой встречи… ты собирался мне сказать, но вмешался один из монахов».

Он слегка кивнул. «Да, наверное, я хотел…»

«Нам следовало бы сказать», — сказал я, и мой тон стал резким. «Если бы в нашем путешествии была какая-то скрытая цель...»

Дугал, молчаливый как камень, смотрел на нас, пытаясь осознать услышанное.

«Это не какая-то скрытая цель, — быстро возразил Бринах. — Никогда».

«Нам должны были сказать», — настаивал я. «Расскажи мне сейчас».

Бринах медленно покачал головой; печаль в его глазах была глубокой и невыразимой. «Ты помнишь, — тихо спросил он, — что мы должны были сначала отправиться в Ти Гвин?»

Меня снова охватило внезапное воспоминание. «Тай Гвин», — пробормотал я. — «Шторм помешал нам пристать к берегу».

«Ты помнишь», — подтвердил Бринах.

«Я также помню, что нам так и не сказали, зачем мы туда едем», — едко заметил я.

«Годами я путешествовал из аббатства в аббатство, выслушивая жалобы аббатов и епископов, подробно излагая их, так сказать, записывая их. Я назвал её «Книгой грехов». Он грустно улыбнулся. «Грехи Рима против нас».

«Но мы поплыли дальше без него».

«Что ж, — пожал плечами Бринах, — тут уж ничего не поделаешь. Когда я закончил свою маленькую красную книжечку, епископ Кадок распорядился сделать три копии: одну хранил в Ти-Гвине, другую в Хай и третью в Нанте, в Галлии».

«Там встретились Кадок и Гонорий», — сказал я, вспомнив наш предыдущий разговор.

«В самом деле, — подтвердил он. — Долго трудясь над нашим призывом, мы решили, так сказать, поделиться плодами. Церкви Галлии испытывают такое же сильное давление, как церкви Британии и Ирландии. Мы надеялись привлечь этих братьев на нашу сторону». Он снова покачал головой. «Мы направлялись в Нант, когда на нас напали датчане».

«Но вы же добрались до Нанта, — сказал я. — Вы, должно быть, забрали свою красную книгу».

«Да, так и было».

«И ты привёз его в Византию, не так ли?» — Бринах кивнул, подтверждая мой вопрос. «Что с ним случилось?»

«Мы должны были передать его в руки императора», — просто ответил Бринах, — «но…» Нахмурившись, он замялся.

«Но она была утеряна, когда ваш корабль подвергся нападению», — предположил я, полагая, что догадался о судьбе книги.

Бринах быстро поднял взгляд. «Ни в коем случае», — сказал он. «Книга всё ещё в Византии. И это даёт надежду. Никос, тот самый человек, которого ты сразу же осуждаешь, — у него и сейчас эта книга».

Я в изумлении смотрел на старшего монаха, потрясённый масштабом катастрофы: безнадёжностью рухнувшего доверия епископа Кадока и вопиющим предательством Никоса. Мне казалось, будто тяжесть мира сдвинулась с места и обрушилась мне на грудь.

«Никос!» — мои руки сжались в кулаки. «Ты отдал его Никосу! Ради всего святого, мужик, за что?»

Дугал, стоя на коленях над кипящим котлом со стремечком в руке, переводил взгляд с одного на другого с обеспокоенным выражением лица.

«Мир тебе, брат», — успокоил его Брюнах. «Мы отдали его ему, да, на хранение. И именно поэтому я знаю, что он пытался нам помочь». Вера Брюнаха была столь же искренней, сколь и неуместной. «Никос был очень впечатлён моей тщательностью и скрупулезностью. „Такое тщательное обвинение, — сказал он нам, — не могло не тронуть императора“. Это были его собственные слова».

Боль в груди сменилась пустотой. Я чувствовал себя словно тыквой, готовой вот-вот лопнуть, расколотой пополам и выловленной одним сокрушительным взмахом. Тем не менее, словно мутный осадок в луже, всё постепенно прояснялось. Я продолжал. «А как же губернатор? Каково его место во всём этом?»

Кадок хорошо его знал; они дружили ещё в Галлии. Кадок, тогда священник, крестил Гонория в веру. В знак уважения к этому необычайному благословению Гонорий всегда говорил, что если Кадоку когда-нибудь понадобится его помощь, он её окажет. Поэтому епископ надеялся воспользоваться этим обещанием. С годами Гонорий достиг значительного влияния; он должен был привести нас к желанной цели.

Почти испуганно я спросил: «Что это был за приз?»

«Разрешение от императора, — ответил Бринах, и его голос снова обрел силу, — для свободного исповедания нашей веры».

Я не мог понять, что это значит. «Ты что, с ума сошёл, брат? Что ты имеешь в виду? Мы свободны», — заявил я, на мгновение забыв, что покончил с подобными вещами и мне уже всё равно. «Мы не обязаны служить ни одному земному царю».

«Нет, если Рим добьётся своего», — мрачно возразил Бринах. «Даже сейчас Папа поднимает против нас крик о ереси».

«Ересь!» Я не мог понять, о чём говорит Бринах. «Это абсурд».

«Но это всё равно верно», — ответил монах. «Папа римский подчинил бы себе всех, кто называет себя христианами. Мы всегда раздражали Рим, я думаю, своими разногласиями. Папа хотел бы, чтобы мы преклонили колени перед его властью».

«Значит, вы надеялись обратиться к высшей инстанции», — размышлял я, и меня снова охватило чувство отчаяния.

«Нет на земле высшей власти, чем сам император», — заявил Бринах, всё более настойчиво. «Он может даровать нам мир, которого мы ищем. Как только мы достигнем Себастии, — быстро добавил он, — мы сможем…»

Его слова, в сочетании с его вновь вспыхнувшей энергией, наполнили меня тревогой. «Паломничество окончено», — безжалостно сказал я, и мой тон стал резким. «Мы возвращаемся в Трапезунд, а затем едем в Константинополь. Всё кончено», — категорично заявил я. «Паломничество закончилось катастрофой давным-давно».

Бринах открыл рот, но тут же закрыл его, не произнеся ни слова. Он встал и вернулся к своему месту у котла. Я думал, что на этом всё и кончилось, но я жестоко ошибался.