Ддеви тихонько рассмеялся, но это был первый признак того, что он хоть что-то осознаёт. Я посмотрел на Бринаха, который сказал: «О, иногда он немного приходит в себя. Возможно, он сможет восстановиться». Его взгляд переместился с молодого монаха на меня. «Я всё ещё удивляюсь, как ты оказался среди этих арабов».

«Это легко сказать», — ответил я и рассказал о своем пребывании в Трапезунде с епархом и о засаде по дороге в Севастию, которая привела к моему рабству на рудниках.

«С нами произошло то же самое», — заметил Брюнах.

«Эйдан считает, что это не было несчастным случаем», — сообщил ему Дугал и продолжил излагать Бринаху мое предположение о том, что придворный императора лично подстроил постигшие нас бедствия.

«Но этого не может быть», — возразил Бринах. «Никос был нам другом; у него не было причин предавать нас или желать нам зла». Он медленно покачал головой. «Я уверен, он просто пытался помочь. Священная книга была без переплёта, и он…»

«Книга!» По какой-то причине я совершенно забыл о священной книге Колума Силле и оставил ее дома.

«Успокойся, Эйдан», — сказал Дугал. «Он всё ещё у нас». Он указал на Ддеви, лениво игравшего с огнём.

«Ддеви», — мягко сказал Бринах, — «Встань и покажи нам книгу».

Не подавая виду, что услышал, немой молодой монах поднялся со своего места и повернулся к нам. Присмотревшись, я разглядел квадратную форму камбутты под его рваной мантией. Взяв обеими руками за край своей одежды, он приподнял её, открыв кожаную сумку, ремни которой висели у него на шее и через плечо; книга же висела у него на груди.

Я подавила искушение попросить его вытащить книгу из сумки, открыть её и ещё раз просмотреть страницы; но сейчас было не время и не место. «Спасибо, Ддеви», — сказал Бринах и снова сел, снова настолько далеко от нас, насколько позволяли его разбитые мысли.

«Кадок дал ему её, когда мы стояли во дворе в тот день», — объяснил Бринах; я хорошо знал, о каком дне он говорил. «Бедный Ддеви с тех пор ни с кем не проронил ни слова. Я уверен, что тем немногим оставшимся у него остроумием он обязан этой книге».

«Он хранит книгу, — заметил Дугал, — а книга хранит его».

«Мы должны были сделать новую обложку, — посетовал Брайнах, — но теперь этого не произойдет».

«В Константинополе достаточно серебряных дел мастеров, — заметил я. — А зачем вам вообще пришло в голову ехать в Трапезунд?»

«Разве я сказал, что мы направляемся в Трапезунд?» — подумал Брюнах.

«Нет, мне Дугал сказал», — ответил я, вспомнив наш короткий разговор на рудниках. «Он сказал, что ты хочешь поехать туда, чтобы сделать новый кумтач для книги».

«Ну, — согласился Бринах, — конечно, мы бы зашли в гавань Трапезунда. Но мы направлялись в Севастию; Кадок хотел увидеться с губернатором».

Холодок пробежал по моим рёбрам. «Что ты сказал?» Хотя я слышал его совершенно отчётливо, я заставил его повторить слово в слово. «Ты уверен, что Кадок хотел видеть губернатора?»

«Да, так и было», — ответил Бринах. «Кажется, они уже встречались, когда этот Гонорий был прокуратором в Галлии».

«А это было до того, как стало известно об этом желании, или после того, как Никос заинтересовался и захотел вам помочь?» — спросил я.

Хитрый британец на мгновение задержал на мне взгляд. «Ага, я вижу, к чему ты клонишь, брат, но ты ошибаешься», — с удовлетворением ответил он. «Я точно знаю, что это путешествие было идеей Кадока. Он собирался отправиться в путь ещё до того, как кто-либо увидел Никоса. Поскольку мы всё равно направлялись в Севастию, епископ просто спросил, не найдётся ли там кого-нибудь, кто мог бы помочь нам восстановить книгу».

«Ты был с ними, когда они говорили?» — спросил я, повысив голос до требовательного. «Ты слышал, как Кадок это сказал?»

«Да, и я это сделал», — твёрдо ответил Бринах. «И поэтому я знаю, что ты ошибаешься, думая о Никосе плохо. Он пытался нам помочь».

Несмотря на его настойчивость, мои подозрения оставались; но нападки на Брюнах ничего не дали бы, поэтому я пока отложил это дело. На первый взгляд, его объяснение казалось достаточно логичным: Никос не посылал монахов в Трапезунд; Кадок намеревался отправиться туда до того, как Никос вмешался. Тем не менее, меня это не устраивало.

Разговор зашёл о предстоящих трудностях, и, когда ночь вокруг нас сгустилась, из сумерек появился Гуннар и сообщил, что Харальд спрашивает меня. Немного неловко оглядываясь на бриттов, он сказал: «Ярл Харальд хотел бы поговорить с тобой, Аэддан. Если ты не против».

«Конечно, Гуннар».

«Я знаю, что ты предпочел бы остаться со своими братьями», — с сомнением сказал он.

«Нет, нет, — ответил я, вставая. — Мне следовало прийти к вам раньше. Давайте поговорим с ним». Поскольку монахи отказались присоединиться к нам, я пожелал им спокойной ночи и прошёл с Гуннаром небольшое расстояние до лагеря Морского Волка.

Там я нашёл людей, распростертых на земле там, где они упали, измученные дневными трудами. Конечно, я и раньше видел датчан в подобных обстоятельствах, но на этот раз, по крайней мере, они не выпили ни капли спиртного. Я с жалостью смотрел на их некогда крепкие тела, теперь изможденные скудной пищей и изнурительным трудом.

Харальд прислонился к скале, запрокинув голову и закрыв глаза. Однако при моём приближении он встрепенулся и попытался встать. «Нет, ярл, будь спокоен», — сказал я. «Пожалуйста, сядь и отдохни».

Но он не послушался. Вместо этого он, шатаясь, поднялся на ноги и обнял меня, как одного из своих карларов. Более того, он позвал остальных и велел им тоже встать, но лишь один или двое решились на это. «Ах, Аэддан», – прошептал он и улыбнулся, обняв меня за плечи. Его лицо было загорелым, изможденным и морщинистым, а глаза потускнели от усталости, но в его голосе, когда он громко призвал всех к себе, всё ещё слышалось что-то от прежнего рёва: «Смотрите, все вы, датчане!» – крикнул он. «Это наш добрый друг. Мы свободны сегодня ночью, потому что он не хочет видеть, как мы спускаемся в яму насмерть».

Это не вызвало ни малейшего зевка у Морских Волков, которые могли бы это услышать. Повернувшись ко мне, король Харальд сказал: «Мне бы хотелось, чтобы у нас было море масла, чтобы выпить за твоё здоровье. Но послушай меня, Аэддан. Я, Харальд Бычий Рёв, даю обет: половину серебра, которое мы добыли, я отдаю тебе. Ибо без тебя мы всё ещё были бы рабами, и наше богатство не принесло бы нам никакой пользы».

«Ты слишком щедр, ярл Харальд». Это порадовало его, и он улыбнулся. «Как ни странно, я не могу принять ни грамма твоего серебра». Это порадовало его ещё больше. «То, что я сделал, я сделал по собственным причинам. Твоя свобода — вот единственная награда, которую я ищу, и я её получил».

«Ты хорошо говоришь, — сказал Харальд, — но я был бы меньше короля, если бы не наградил тебя. Поскольку ты не берёшь серебра, я поручаю тебе назвать то, чего ты больше всего желаешь, и, используя всю имеющуюся у меня силу, я добуду это для тебя».

Мы сели вместе, и впервые я почувствовал себя равным в его обществе. Однако это чувство длилось недолго: вскоре утомлённый ярл, зевнув, свалился на бок и уснул. Я же, оставив Морских Волков почивать на лаврах, незаметно прокрался к огню эмира и устроился у него на кровати.

Хотя мы планировали выступить на следующий день, вместо этого мы отдохнули. Бывшие рабы истратили все силы во время побега и последующего перехода, и мало кто был в состоянии возобновить усилия. Нам бы стоило отдохнуть и на следующий день, но Фейсал, сопоставляя наше возросшее число с быстро тающим запасом провизии, предположил, что если мы не продвинемся хоть немного, то вскоре столкнёмся с голодом. «А так, — сказал он, — нам нужно идти в Амиду и пополнить запасы».

Это означало задержку, что не понравилось Амиру Садику, но другого выбора не было. Поэтому, не торопясь, мы спустились по длинной извилистой тропе к дну долины, часто отдыхая. На следующий день мы двинулись на запад, к дороге Амида.

Итак, выйдя на дорогу два дня спустя, мы повернули не на север, в Трапезунд, а на юг, в Амиду. Несмотря на то, что эмир больше не заботился о них, многие из бывших пленников предпочли остаться поблизости, чтобы путешествовать под защитой рафика. Некоторые, однако, не обременённые подобными опасениями, покинули нас, как только мы вышли на дорогу, стремясь поскорее добраться до города.

Хотя бывшие пленники не могли идти быстро и на большие расстояния, мы всё же продвигались быстрее, чем прежде. Более того, в последующие дни я заметил общее улучшение состояния всех недавно освобождённых, как бриттов, так и датчан: они двигались легче, и их силы росли с каждым днём. Конечно, это были сильные люди, пережившие рудники. Даже Ддеви, казалось, пришёл в себя, словно мало-помалу вспомнив, кем он был.

Конечно, я видел Казимейна каждый день, но, поскольку вокруг нас постоянно было так много людей, нам редко удавалось поговорить друг с другом, да и те были слишком короткими. Мы довольствовались понимающими взглядами и торопливыми ласками: этого было недостаточно, чтобы удовлетворить мужчину, но это всё, что у нас было.

Затем, рано утром, когда нам предстояло войти в Амиду, она подошла ко мне. Мужчины сворачивали лагерь и седлали лошадей, другие готовили еду. Я обернулся, улыбаясь, когда Казимейн поспешил к тому месту, где я стоял, разговаривая с Дугалом; один взгляд на её сжатые челюсти – и я прервал свою болтовню. Слегка отстранив её, я сказал: «Ты сейчас лопнешь».

«Эмир сказал, что я должна остаться в Амиде», — сказала она мне дрожащим голосом. «Он намерен нанять людей, чтобы сопроводить меня обратно в Джафарию».

Это застало меня врасплох, и прежде чем я успел придумать, что сказать, она крепко схватила меня за руку и сказала: «Он не должен этого делать, Эйдан».

«Он боится за твою безопасность», — пробормотал я без уверенности.

«И я боюсь за него!» — резко бросила она. Поняв моё замешательство, она наклонила голову ко мне и тихо, чтобы не было слышно, доверительно проговорила: «Он нездоров».

Я отстранился. «Нездоров?» Взглянув на него, где он сидел, разжевывая хлеб, который дал ему Фейсал, я сказал: «Мне кажется, он в полном здравии».

Казимейн отмахнулась от моего замечания. «Он хочет казаться именно таким», — сказала она. «Он начал спать слишком долго и слишком крепко. Он не просыпается так быстро».

«Это не повод для беспокойства», — предположил я. «Он устал, мы все устали. Вымотались. Несомненно, нам всем было бы лучше, если бы мы отдохнули денёк».

Гладкий лоб Казимейн нахмурился. «Ты не слушаешь!» — сказала она. «Пожалуйста, Эйдан, сделай что-нибудь. Он не должен меня оставлять».

«Я поговорю с ним, — пообещал я. — Если ты этого хочешь».

Я быстро понял, что это было неправильно, поскольку она в ярости ушла и больше не захотела со мной разговаривать.

Добравшись до Амиды к вечеру, эмир приказал поставить свой шатер неподалёку от поселения и запретил Морским Волкам покидать лагерь. Харальд и его люди были разочарованы, но когда Фейсал объяснил, что во всей Амиде нет ни масла, ни даже вина, датчане перенесли своё разочарование гораздо мужественнее. «Возможно, оно и к лучшему, — заметил Гуннар со стоической выдержкой. — Это позволит нам отвезти домой в Карин больше серебра».

С этими словами Морские Волки принялись за очищение: они вымылись, сбрили спутанные бороды, подстригли волосы и сменили грязные тряпки на простые накидки, которые им предоставил эмир. Закончив, они обрели большую часть своей прежней развязности.

Бритты, у которых не было серебра, о котором стоило бы беспокоиться, также не хотели идти в город. «Ноги моей не будет в этом проклятом месте», — поклялся Дугал.

«У тебя нет кошелька, — заметил я. — Поэтому тебе нечего бояться».

«Ха!» — издевался Дугал. «Думаешь, я дал бы работорговцам шанс схватить меня и снова продать? Никогда этого не сделаю».

Возможно, Дугал был ближе к истине, чем думал. В любом случае, я был готов остаться в лагере с остальными и дождаться возвращения амира, но Казимайна настояла, чтобы я пошёл. «Ты должен поговорить с лордом Садиком!» — настаивала она.

Вот так я и оказался на невольничьем рынке в Амиде, когда услышал чей-то крик: «Эдан!»

62

Рыночная площадь была затоплена неспокойным потоком людей, большинство из которых кричали во весь голос, пытаясь перекричать всех остальных. В этот день рабов не продавали, зато было много лошадей и ослов, овец и коз, а также животных, которых я видел всего пару раз в Трапезунде: верблюдов – шумных, лохматых и сварливых созданий, весьма любимых жителями засушливых южных краев. Продавцов, казалось, было больше, чем покупателей, и, поскольку солнце уже натягивало тени на площадь, начало наступать отчаяние. Большинство продавцов были пастухами и земледельцами, не желавшими отправляться в долгий путь домой с пустыми кошельками.

Снова раздался крик, резкий и отчетливый: «Эдан!»

Я замер, как вкопанный, и прислушался. Если я и не был уверен, что услышал его в первый раз, то теперь я слышал его отчётливо и начал осматривать оживлённый рынок в поисках того, кто меня позвал. Хотя площадь кишела людьми, никто не обратил на меня ни малейшего внимания. Что ж, рынок был таким шумным, что, возможно, мне всё же почудилось; я продолжил свой путь, следуя за амиром и Фейсалом, которые занимались закупкой припасов. И всё же, когда я повернулся, чтобы поспешить за ними, краем глаза я заметил худощавую, сморщенную фигуру Амета, мага, к которому я обращался в Трапезунде.

Он двинулся ко мне, подняв руки в странном приветственном жесте, словно опасаясь, что я убегу прежде, чем он успеет до меня добежать. Я поспешил к нему, но не успел сделать и трёх шагов, как между нами пробежало стадо коз, и внезапно меня окружило блеющее стадо.

Амет остановился. Пристально глядя на меня с расстояния пятидесяти шагов, всё ещё подняв руки ладонями наружу в своём странном приветствии, он крикнул; губы его шевелились, но слова потонули в рыночном шуме и говоре коз.