«Меня зовут Айдан мак Кайннех, — сказал я ему. — Я советник Джамаля Садика, эмира Самарры».

Он напрягся, услышав это имя, – воспоминания о том, как люди амира обошлись с его предшественником, всё ещё терзали его. «У амира здесь нет власти», – заявил он. «Кто выдвигает такое требование?»

«Защитник правоверных, Халифа аль-Мутамид», — ответил я.

Главный надсмотрщик лукавил: «У тебя есть доказательства, я полагаю?»

Взяв указ халифа, я передал его Фейсалу, который, наклонившись с седла, протянул его надсмотрщику, который развязал шёлковую ленту и осторожно развернул пергамент. «Вы, полагаю, умеете читать?»

Он нахмурился, просматривая документ. Через мгновение он опустил указ и уставился на меня; на этот раз он, казалось, нашёл что-то знакомое в моём лице, но явно не мог вспомнить, где видел меня раньше.

«Спустись со своего высокого насеста, мой друг, — сказал он, — и давай обсудим этот вопрос лицом к лицу».

Глядя на него свысока, я почувствовал отвращение. Боже, как я его презирал. О, он был мерзким созданием.

«Нам не о чем говорить, — ответил я. — Я назову вам имена тех, кого нужно освободить, и вы их освободите».

Его лицо сжалось, словно кулак. «Имена здесь ничего не значат», — ответил он с видом превосходства. Это было правдой, и мне следовало бы это запомнить. Решив, что он мне помешал, он позволил себе самодовольную ухмылку.

«Это не имеет значения», — холодно ответил я. «Вы соберете рабов, а я выберу из них тех, кто мне нужен».

«Всех рабов?» — прошипел он, словно закипающий котёл. «Но ведь здесь сотни рабов, разбросанных по этим холмам. Чтобы собрать их всех, потребуется целый день».

«Тогда я предлагаю вам начать немедленно».

«Я потеряю дневную зарплату!» — закричал он. «Приходите завтра», — предложил он. «Приходите на рассвете, и вы увидите их до того, как они начнут работать».

«Вы отказываете посланнику халифа?»

«Вы торопитесь, — сказал он. — Должен вам сказать, что ваш вопрос очень сложен. Нужно рассмотреть множество вопросов». Его страдальческое выражение лица смягчилось. «Нет нужды упоминать имя халифа; это дело, касающееся нас двоих».

«Точно мои мысли».

«Видя, что вы меня понимаете, — сказал он елейным и вкрадчивым голосом, — я полагаю, мы можем достичь справедливого соглашения». Он потёр кончики пальцев правой руки о ладонь левой.

«Я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь», — сказал я ему голосом, полным ненависти. Приложив руку к украшенному драгоценностями дайгеару на поясе, я сказал: «Немедленно собери рабов, иначе потеряй свой никчемный язык».

Обращаясь к Фейсалу, я сказал: «Я подожду в доме надсмотрщика. Проследи, чтобы этот сукин сын выполнил то, что от него требуется».

«А если я откажусь?» — спросил надсмотрщик, и на его лице снова появилась высокомерная усмешка.

«Если он откажется, — сказал я Фейсалу, — убей его».

59

Надсмотрщик разинул рот, не понимая, говорю ли я серьёзно; он открыл рот, чтобы возразить, но решил поберечь силы и поспешил начать собирать рабов. Пока Фейсал и один из рафиков сопровождали надсмотрщика, я спешился, привязал лошадь к позорному столбу и пошёл в дом надсмотрщика ждать его возвращения.

Внутри было полумрак, низкие и широкие вентиляционные отверстия были закрыты от солнца. Когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел комнату, полную беспорядка и грязи. Мелкая красно-коричневая пыль, которая была повсюду в шахтах, заносилась ветром и никогда не выметалась обратно; она липла ко всему и затвердевала в тех местах, где он обычно ходил.

В жилище стоял едкий дым; вонь впитывалась в ковры и подушки на полу. «Гашиш», — презрительно пробормотал один из воинов и указал на небольшую железную жаровню, наполненную пеплом, которая стояла рядом с большой засаленной кожаной подушкой. Здесь и проводил ночи главный надсмотрщик, вдыхая крепкие пары одурманивающего растения. Мне не хотелось сидеть в этой лачуге, поэтому я стоял, и рафик стоял рядом со мной, презрительно глядя на человека, чью жизнь можно было прочитать в этом неряшливом беспорядке.

Я подумал о друзьях и подумал, что они скажут, увидев, что я вернулся, чтобы освободить их. Неужели они решили, что я забыл о них? Неужели они вообразили, что я бросил их? Или надежда ещё теплилась в их сердцах? Когда наступил этот день и они восстали, чтобы вновь взяться за орудия своих мучений, осознали ли они, насколько близко их освобождение? Чувствовали ли они близость своей свободы уже сейчас?

Откуда-то с вершины холма раздался звон железа, и через некоторое время первые рабы хлынули вниз по тропинкам к своим привычным местам вдоль границы залитой солнцем площади перед домом надсмотрщика. Я наблюдал за ними, выискивая среди рядов знакомые лица, но никого не увидел. Тревожная мысль промелькнула в моей голове: что, если они мертвы? Что, если я слишком долго медлил, и все они пали от жестокого труда и плетей? Что, если никто из них не выжил, чтобы я мог освободиться? Я никогда об этом не задумывался, но теперь задумался; и если бы я думал, что это принесет хоть какую-то пользу, я бы молился, чтобы Бог поддержал их и сохранил до сего дня.

Я ждал. Всё больше и больше рабов прибывало на площадь. Они видели лошадей, привязанных к столбу во дворе – где в таких случаях кто-то из них приносил образцовое жертвоприношение – и гадали, какие новые пытки им предстоит испытать.

Толпа рабов медленно собиралась. Я стоял в дверях, всматриваясь в толпу, и уже начал опасаться, что не найду никого знакомого, как вдруг увидел ярла Харальда. Он был на голову выше всех вокруг, что должно было облегчить его поиск. Но потом я понял, почему не заметил его раньше: он изменился. Его пышная грива огненно-рыжих волос и борода теперь превратились в спутанную, изъеденную молью массу; широкие плечи сгорбились, он стоял сгорбившись, согнувшись набок, словно поддерживая искалеченную конечность. Серый, некогда гордый лорд смотрел в землю, не поднимая глаз.

С невыносимым страхом я обшаривал ряды и, к своему ужасу, нашёл тех, кого должен был узнать раньше. Одного за другим – и каждый был ещё более жалким, чем предыдущий – я узнавал их. Я не мог смотреть на них и отвернулся во внезапном паническом сомнении, думая: «Я напрасно пришёл. Мне следовало оставить их на произвол судьбы. Спасения быть не может; освобождение пришло слишком поздно».

Наконец, главный надсмотрщик вернулся и нерешительно замер в центре двора. Фейсал оставил его в компании воина по имени Надр и направился к дому. «Рабы в сборе», — доложил Фейсал.

Я поблагодарил его и сказал: «Хотел бы я освободить их всех. Как вы думаете, щедрость халифа распространится так далеко?»

«Они ждут», — сказал он.

Я кивнул. «Они больше не будут ждать. Для немногих счастливчиков плен закончился».

Выйдя из дома надсмотрщика на яркий солнечный свет, я не сразу смог как следует разглядеть. Солнце прожигало сквозь тонкую ткань моего одеяния, и я всем сердцем сочувствовал тем, кто стоял обнажённым под палящими лучами. По крайней мере, в шахтах было темно и прохладно. Теперь я заставлял их гореть в доменной печи дневного зноя.

Фейсал взглянул на меня краем глаза, прищурившись, но я отмахнулся от его беспокойства. «Давайте покончим с этим», — пробормотал я, снова шагнув вперёд.

Не зная, с чего начать, я сначала подошёл к месту, где стоял Харальд, и указал на него. Варвар даже не взглянул в мою сторону. «Приведите его сюда», — приказал я ближайшему стражнику, который грубо схватил Харальда за руку и рывком выдернул его с места. «Осторожнее!» — строго сказал я стражнику. «Он король».

Датчанин побрел вперёд, его ножные кандалы гремели по земле; он остановился передо мной, ни разу не подняв головы. «Я вернулся», — сказал я ему. «Я пришёл за тобой».

При этих словах он впервые поднял голову. Бледными, водянистыми глазами он посмотрел на меня, но не узнал. Сердце у меня упало.

«Ярл Харальд, — сказал я, — это Эйдан. Ты меня не помнишь?»

В его тусклом взгляде сверкнул свет, которого я никогда раньше не видел – за пределами простого узнавания или осознания; за пределами обычной надежды или радости. Свет, который был не чем иным, как самой жизнью, пробуждающейся в человеческой душе. Сознание в его глубочайшей и чистой форме зажглось в этой искре света и засияло в улыбке, медленно расползавшейся по лицу Харальда Булл-Рёха.

«Эйдан, Богослов», — выдохнул он. И больше ничего не мог сказать из-за слёз, душивших его голос. Он поднял дрожащую руку, словно собираясь погладить меня по лицу. Я схватил его руку и крепко сжал.

«Стой спокойно, брат», — сказал я ему. «Мы скоро покинем это место». Снова взглянув на толпу, я спросил: «Сколько ещё живо?»

«Думаю, все», — ответил он, кивнув.

«Где они? Я их не вижу».

В ответ хитрый датчанин поднёс руки ко рту, набрал воздуха и издал пронзительный рёв. Я вспомнил, что это был боевой клич морского разбойника, теперь ослабленный и надрывный. Он снова издал его, а затем воскликнул: «Эй! Эйдан вернулся! Идёмте, ребята, мы идём домой!»

Эхо крика Харальда замерло в тишине. Я наблюдал за собравшимися рядами, когда из-под оцепеневших рабов выходили истощенные остатки стаи Морского Волка. Мой дух содрогнулся при виде их, ковыляющих вперед – кто парами, кто поодиночке, но все они тащили свои кандалы. В стороне ко мне ковылял один бедняга, его нетерпение казалось жалким из-за неуверенной походки. Его последние шаги были неверными, и он, пошатываясь, упал головой вперед в пыль. Я наклонился, чтобы поднять его, и увидел изможденное лицо Гуннара.

«Аэддан», — сказал он, и слёзы ручьём полились из его глаз. «Аэддан, слава Богу, ты наконец пришёл. Я знал, что ты вернёшься. Я знал, что ты не оставишь нас умирать здесь».

Я помог ему подняться и прижал к себе. «Гуннар, — сказал я, — прости меня, брат. Мне следовало прийти раньше, прости меня».

«Как мне простить тебя?» — удивление сделало его черты похожими на детские. «Ты вернулся. Я знал, что ты вернёшься. Я никогда не сомневался».

Я посмотрел на других рабов, медленно направлявшихся к нам. «Где Дугал?» — спросил я. «Я его не вижу». Меня снова охватила паника. Неужели я опоздал? Дугал! Где ты, брат? «Где бритты?»

В тот же миг я услышал крик со двора. Я обернулся и увидел, как сквозь толпу пробирается внушительная фигура моего лучшего друга и брата. Он сильно изменился, но всё же я узнал его, как самого себя. «Дугал!» — воскликнул я и поспешил ему навстречу.

Увидев меня, он полуобернулся, помахал кому-то позади себя и пошёл дальше. Мы встретились посреди двора перед позорным столбом, где мы виделись в последний раз и где епископ Кадок принял смерть вместо меня. «Дугал!» — воскликнул я, и мои глаза наполнились слезами. «Ты жив, Дугал?»

«Именно так, Дана», — прошептал он, разминая руками мои плечи. «Да».

В этот момент рядом с нами появился Фейсал. «Нам лучше действовать быстро», — напомнил он мне. «Рабы и их хозяева начинают волноваться».

Я спросил Дугала: «Живы ли еще бритты?»

«Так и есть», — сказал он и повернулся к рабам, наблюдавшим за происходящим. Их волнение с каждой минутой нарастало. Они уже не были такими безразличными, и по выражению их лиц я понял, что они начали понимать, что сегодня казни не будет. Но вид незнакомцев, выбирающих рабов, казалось бы, наобум, смутил и взволновал их.

«Бринах! Ддеви!» — крикнул Дугал, и из толпы, пошатываясь, выделились две сутулые фигуры. Я бы и за тысячу лет не узнал в них тех людей, которыми они когда-то были. Волосы Бринаха были седыми, он ходил сутулясь, а молодой Ддеви лишился глаза. Волосы и бороды обоих, как и у всех остальных, были грязными, спутанными, кишащими вшами.

Я взял их за руки и обнял. «Братья, — сказал я, — я пришёл за вами».

Бринах улыбнулся; зубы его потемнели, а дёсны воспалились. «Вся хвала Христу, нашему Господу и Искупителю! Его замыслы не должны быть разрушены».

От его слов у меня перевернулось сердце. Мне хотелось крикнуть ему: «Христос! Как ты смеешь благодарить это чудовище! Если бы всё было предоставлено Богу, шахты забрали бы твои гниющие кости. Теперь тебя освобождает Эйдан, а не Христос!»

Но я проглотил желчь и сказал: «Мы уходим отсюда. Ты можешь идти?»

«Если понадобится, я выползу на свободу», — сказал он, и его губы расплылись в улыбке. От яростной улыбки кожа на губах лопнула и начала кровоточить.

«Пойдем, Ддеви, настал день нашего освобождения. Мы покидаем наше заточение». С нежностью матери, склонившейся над больным ребенком, старший монах взял младшего за руку и повел его прочь. Именно тогда я понял, что Ддеви потерял не только глаз.

Некоторые рабы по другую сторону двора начали кричать на меня. Я не мог понять, чего они хотят, да и знать не хотел. Моей единственной мыслью было как можно скорее сбежать с добычей. «Мы должны идти», — сказал Фейсал настойчивым голосом, но с настороженным взглядом. «Ждать дольше — значит искушать дьявола».

Задержавшись лишь на мгновение, чтобы ещё раз убедиться, что никто из моих друзей не отстал, я насчитал восемнадцать Морских Волков и трёх Кельтов. Я сказал Фейсалу: «Садитесь на тех, кто не может идти». Он поспешил прочь, выкрикивая приказы Баре и Надру.

Главный надсмотрщик, стоявший в стороне, выжидая удобного момента, теперь рванулся вперёд. «Возьмите моих рабов, — возмутился он, потрясая кулаком в воздухе. — Что вы мне дадите за них?»

Повернувшись к нему, я сказал: «Вы читали указ. В нем ничего не говорится об оплате».

«Вы не можете забрать моих рабов!» — жаловался он. «Мне нужно заплатить!»

Игнорируя его, я обратился к Фейсалу: «Все готовы?»

«Ведите», — ответил он. «Мы последуем». Он оглядел стражников, которые выглядели угрюмыми и недовольными. Некоторые беспокойно заёрзали на своих местах, словно взвешивая последствия перехода на сторону надсмотрщика.

«Сюда!» — крикнул я, подняв руку и шагнув вперёд. Я сделал всего два шага, и меня остановил ярл Харальд, который взял меня за рукав и сказал: «Мы пока не можем уйти».