«Хорошо, небольшой дождь будет весьма кстати».

«В это время года дождя нет», — ответил амир. «Ветер».

«Значит, песчаная буря». При этой мысли у меня екнуло сердце.

«Да, песчаная буря. Если Бог даст, она может пройти на восток». Он оторвался от неба и посмотрел на меня тем же суровым взглядом. «Фейсал сказал мне, что вы говорите о смерти».

«Верно», — согласился я и рассказал ему, о чём мы говорили. Казалось, его заинтересовал этот вопрос, поэтому я спросил, считает ли он благом узнать о своей смерти?

«Конечно», — ответил он без колебаний.

Это меня заинтриговало. «Почему?» — спросил я и признался, что не вижу никакой пользы.

«Вот тут ты ошибаешься. Человек, обладая такими знаниями, мог бы совершить великие дела».

«Свободен?» — удивился я, употребив это слово. «Почему ты говоришь „свободен“? Мне кажется, такое знание — ужасное бремя».

«Для некоторых это, возможно, ужасно», — согласился эмир. «Для других это было бы освобождением. Если бы человек знал заранее свою смерть, он бы знал и все места, где смерть не сможет его захватить. Таким образом, он был бы свободен от всякого страха и мог бы делать всё, что ему заблагорассудится». Его речь наполнилась энергией. «Подумать только! Этот человек был бы героем в битве, бросая вызов любой опасности, сражаясь с исключительным мужеством, потому что в глубине души знал, что его невозможно убить».

«Что же произойдет, — настаивал я, — когда этот человек наконец придет в место, назначенное ему для встречи со смертью?»

«Ага, — ответил Садик, снова обратив взгляд на долину, — когда он придёт туда, он тоже не будет испытывать страха, потому что он как следует подготовится к этой встрече. Страх рождается из неопределённости. Где есть полная уверенность, там нет страха».

Как человек, живший с таким знанием, я нашёл этот ход рассуждений неубедительным. Уверенность, по моему опыту, лишь усложняла ситуацию, а не облегчала её.

Я всё ещё размышлял над словами Садика, когда он резко поднялся. «Йа'Аллах!» — тихо сказал он.

Подняв взгляд, я увидел, что он смотрит вниз, в долину, не отрывая взгляда от места, где тропа начинала свой долгий и мучительный подъём к мысу, на котором мы сейчас сидели. «Что ты видишь?» — спросил я, проследив за его взглядом.

Но Садик уже спешил прочь. Он крикнул через плечо: «За нами следят!»

58

Всё ещё глядя на место, указанное Садиком, я уловил едва заметное движение на дне долины: одинокая фигура, бледная, как пустыня, медленно шла по тропе в сумерках. Я напряг зрение, чтобы разглядеть больше, и с трудом смог различить силуэт лошади, идущей позади фигуры. Очень скоро тени скроют их обоих из виду.

«Назад!» — приказал Садик, и я отошёл от смотровой площадки, недоумевая, как Садик мог заметить преследователя. Даже после того, как мне показали, куда смотреть, одинокую фигуру было практически невозможно разглядеть. Тогда мне пришло в голову, что эмир увидел её, потому что знал, что она там, искал её, и, вероятно, искал уже какое-то время.

Спрятавшись среди обрушившихся камней по обе стороны тропы, мы устроились в ожидании – и ждали долго, но преследователь так и не появился. Спустя какое-то время Садик покинул своё укрытие и снова прокрался на мыс, где, лёжа на животе, на мгновение задержал взгляд на долине, прежде чем вернуться и позвать нас с места.

«Наш друг разбил лагерь на ночь», — сказал он. «Путешествовать одному — жалкое дело; думаю, нам нужно уговорить его присоединиться к нашему костру». Амир выбрал четырёх рафиков для выполнения этой задачи. «Идите тихо, — предупредил он, — ибо мы не хотим вселять в нашего гостя нечестивый страх».

Четверо отправились в долину пешком, оставив остальных разбивать лагерь. Пока Фейсал и остальные занимались своими делами, сине-чёрная полоса сумерек на небе становилась всё ярче, и засияли звёзды. К тому времени, как группа приветствия вернулась вместе с нашим одиноким преследователем, уже совсем стемнело.

Они внезапно вынырнули из ночи, появившись в круге света от нашего костра: двое воинов возглавляли атаку, третий шёл позади, а четвёртый вёл лошадь и осла. Мы замолчали, когда они появились; Садик встал. «Я рад, что тебя удалось уговорить присоединиться к нам», — сказал он, обращаясь к фигуре, всё ещё остававшейся в темноте.

Я вгляделся в полумрак за светом костра и увидел стройную фигуру, с головы до ног закутанную в бледное одеяние.

«Подойди, друг, — пригласил Садик. — Присядь с нами, согрейся у нашего огня и раздели с нами нашу еду».

Фигура стояла молча, но не сделала ни единого движения, чтобы принять приглашение Садика. Воины тоже не двинулись с места, но держались скованно, словно боясь или смущаясь стоять слишком близко к незнакомцу.

«Пожалуйста», — настаивал амир, и его тон становился всё твёрже. «Моё следующее обращение может вам не очень понравиться».

Опустив капюшон, незнакомец шагнул в круг света.

«Казимайн!» — закричал я, вскакивая на ноги.

«Ах, Казимейн», — вздохнул Садик, устало качая головой.

Я подошёл к ней и хотел обнять, но среди детей Аллаха считается грехом, когда мужчина и женщина прикасаются друг к другу, поэтому я нерешительно стоял перед ней, чувствуя на себе пристальные взгляды и неизбежное недовольство лорда Садика. «Казимайн?» — прошептал я, умоляя объясниться.

Она взглянула на меня, её тёмные глаза выражали непокорность; казалось, она собиралась заговорить, но передумала, прошла мимо меня и села у огня. Садик пристально смотрел на свою родственницу, и на его смуглом лице боролись раздражение и досада. Досада победила. «Тебе не следовало приходить», — наконец сказал он.

Казимейн, не обращая ни малейшего внимания, протянула руки к огню. Без сомнения, она предвидела эту встречу и уже подготовилась. «Можно подумать, что ты не рад меня видеть, дядя», — заметила она мягким и нежным голосом.

«Это было глупо». Амир нахмурился. Он отпустил людей и сел, поджав под себя ноги. Он положил руки на колени. «В горах есть злодеи. Тебя могли убить, — он сделал паузу, — или ещё хуже».

Казимейн подняла голову и посмотрела на него с царственным презрением. «Я всегда была на виду у эмира», — холодно ответила она. «Неужели у него такая короткая рука, что он не смог меня защитить?»

«Ты все это время прятался?» — подумал я.

«Огонь тёплый», — сказала она, поднося руки к огню. «Это роскошь, которую я себе не позволяла». Она взглянула на меня, и на её губах мелькнула едва заметная тень высокомерной улыбки. «Если бы эмир знал, он бы отправил меня домой».

«Эмир отправит тебя домой!» — твердо заявил Садик.

Казимейн вежливо склонила голову. «Если таково твоё решение, мой родственник, я не буду возражать».

«Тебе не следовало приходить, — снова сказал Садик. — Ни одна моя дочь никогда бы так не поступила».

«Без сомнения, твои нерожденные дочери ведут себя лучше, чем я», — ответил Казимайин.

«Ваше неповиновение постыдно и недостойно», — голос эмира становился напряжённым от разочарования.

«Простите, дядя, — ответил Казимай, — но я не верю, что вы запретили мне путешествовать. Чем я вас ослушался?»

«Должен ли я предвидеть все возможные варианты?» — воскликнул Садик. Схватив маленькую палочку, он сломал её и бросил в огонь. «Эта дерзость недопустима. Ты немедленно вернёшься в Джафарию».

Казимейн поднялась. «Если таков твой приказ». Она повернулась, словно собираясь уйти прямо сейчас.

«Йа'Аллах!» — пробормотал Садик. «Верблюды не такие сварливые». Он посмотрел на меня, нахмурился и сказал: «Оставайся, Казимейн. Сегодня вечером никто никуда не едет. Завтра будет достаточно скоро».

«Как пожелаешь, господин», — Казимейн вернулась на свое место у огня, являя собой воплощение кротости и покорности.

«Завтра на рассвете, — заявил Садик, — вас отвезут обратно в Самарру, где вам самое место».

«Я понимаю», — сказала она.

Мы втроём какое-то время сидели в напряжённом молчании. Вопрос был решён, и говорить больше было не о чем. Садик посмотрел на меня, затем на Казимаина, и снова на меня; он резко встал и ушёл, приказав одному из мужчин позаботиться о лошади и осле Казимаина.

Это было максимально возможное уединение, поэтому я не терял ни минуты. Я наклонился ближе и прошептал: «Казимайн, зачем ты пришёл?»

«Тебе нужно спрашивать, любовь моя?» — она смотрела в огонь, боясь, что кто-нибудь увидит, как она разговаривает со мной, и обидится.

«Лорд Садик прав, это было очень опасно. Вы могли пострадать».

«Ты тоже собираешься на меня сердиться?» — спросила она, слегка нахмурив брови.

«Ни в коем случае, любовь моя, я...»

«Я думал, вы будете рады меня видеть».

«Я больше, чем могу сказать, но вы пошли на ужасный риск».

Покачав головой, она сказала: «Возможно, но я думаю, стоит увидеть тебя снова».

Наконец она повернула ко мне лицо; отблески огня на её коже заставили моё сердце растаять от тоски. Мне хотелось обнять её и целовать вечно, но я не мог даже прикоснуться к её руке. Я чуть не извивался от желания.

«Я знала, — продолжила она, — что если ты уедешь из Самарры, я больше никогда тебя не увижу. Я решила поехать с тобой».

«А теперь тебе придется вернуться».

«Именно это сказал лорд Садик», — согласилась она, но то, как она это сказала, заставило меня задуматься.

Четыре дня спустя мы прибыли к огромным деревянным воротам рабского лагеря, где находились серебряные рудники халифа. Да, и Казимейн всё ещё оставалась с нами, потому что утром, когда эмир отдал приказ о её возвращении, она почтительно заметила, что если её дядя действительно заботится о её безопасности, он позволит ей продолжить путь, поскольку остаться с ним и его телохранителями, несомненно, безопаснее, чем возвращаться в одиночку или с эскортом всего из двух-трёх человек. Амир возразил, что отправит половину своих людей, и получил ответ, что это предложение кажется излишне безрассудным, поскольку поставит под угрозу предприятие амира.

«С другой стороны, — заметил Казимайан, — хотя я мало знаю о ваших целях, я убежден, что бывают моменты, когда присутствие женщины может иметь значительную ценность».

Хотя Садик не был в этом уверен, Фейсал полностью согласился. «Это правда, господин мой амир», — сказал он. «Сам Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, часто радовался помощи своей жены и родственниц, как хорошо известно».

В конце концов Садик позволил себя уговорить – надо сказать, вопреки здравому смыслу – позволить племяннице продолжать путь. «Но только до тех пор, пока не будут приняты все необходимые меры для твоей отправки домой», – поклялся он. Казимейн, конечно же, покорно согласилась с этим, как и со всеми его желаниями.

Хотя солнце всё ещё припекало, мы оставили жару низин позади и поднялись на более прохладные вершины холмов, постепенно поднимаясь к горам. Время от времени мы чувствовали на лицах освежающий ветерок и спали спокойнее по ночам. День за днём мы шли по извилистой тропе в горы, достигнув рудника через четыре дня после того, как покинули долину.

Конечно, мне не терпелось освободить моих друзей. С того момента, как ещё вдали мы увидели побелённые балки ворот – лишь едва различимый проблеск в полуденном солнце – все мои мысли были заняты освобождением пленников. И теперь, когда мы стояли перед самими воротами, распахнутыми настежь, словно насмехаясь над свободой, в которой были лишены обитатели замка, я едва сдерживался, чтобы не спрыгнуть с седла и не броситься к жилищу надсмотрщика, чтобы приказать ему снять с них цепи и освободить их.

Садик мудро предостерёг от столь опрометчивого поведения. «Возможно, вы позволите мне оказать вам услугу», — предложил он. «Главный надсмотрщик может отказать в просьбе бывшего раба. Однако, я думаю, ему будет не так-то просто мне отказать».

Пока он говорил, во мне вскипала тошнотворная ненависть. Я снова ощутил боль угнетения в костях и боль от ударов плети; я ощутил дрожь разочарования от вынужденной слабости, изнеможение тела и души, пробуждающуюся смерть рабства. Мне не хотелось ничего, кроме как заставить тех, кто вершил эту несправедливость, страдать так же, как страдал я.

«Благодарю вас, господин Садик, — сказал я, выпрямляясь в седле, — но я поговорю с ним сам».

«Конечно, — ответил амир, — я оставляю выбор за вами. Однако я готов помочь вам, если ваши усилия не принесут желаемого результата». Он пристально посмотрел на меня, пытаясь понять глубину моих намерений. Затем, с видом человека, уходящего от опасного задания, он позвал Фейсала и трёх своих рафиков сопровождать меня. «Возьмите с собой Бару, Мусу и Надра, — сказал он, — и присматривайте за Айданом так же, как присматривали бы за мной».

Довольный этой подготовкой, Садик спешился, чтобы дождаться моего возвращения, сказав: «Будь мудр, мой друг, как мудр Аллах».

Я взглянул на Казимейна, который одарил меня ободряющей улыбкой, прежде чем снова накинуть вуаль. Затем, повернувшись в седле, я поднял поводья и снова проехал сквозь ненавистные врата, чувствуя, как в моём сердце медленно разгорается праведный гнев. Сегодня, подумал я, начнётся возмездие. Да будет так.

Мы пробирались по узкой тропинке сквозь тесно сгрудившиеся жилища к выжженной солнцем глиняной площадке перед побеленным домом надсмотрщика. Не снимая седла, я подал знак Фейсалу позвать человека, что он и сделал, громко позвав.

Весть о нашем прибытии, как я полагаю, уже дошла до надсмотрщика, как только мы достигли ворот, потому что он появился в дверях дома и, прежде чем выйти, замер на мгновение, глядя на нас. Я видел, как в темноте неподвижно стояла его голова в белом тюрбане, глядя на нежданных гостей.

Фейсал снова позвал, и надсмотрщик, моргая, вышел на солнце. «Приветствую во имя Святого», — сказал он. «Что вы здесь делаете?»

Не снизойдя до коня, я обратился к нему с седла: «Я пришёл добиться освобождения рабов».

Не думаю, что он меня вообще узнал, но я его запомнил: это был тот самый надсмотрщик шахты, которого Дугал нечаянно ударил и который руководил нашими пытками. Теперь он стоял на солнце, прищурив свои маленькие свиные глазки, пытаясь сообразить, как можно обернуть это неожиданное требование себе на пользу. Морщины на его загорелом лице сложились в проницательное выражение. «Кто ты такой, чтобы так со мной говорить?»