Эта напряжённая уверенность не покидала меня до конца дня, и я постепенно выкинул этот случай из головы. Последующие дни слились воедино, перетекая один в другой, словно осколки льда на солнце, неотличимые друг от друга. Мы ехали, отдыхали, ели, спали и снова вставали. К концу каждого дня изрезанная цепь гор постепенно приближалась к северу. Через пять дней мы свернули с реки и двинулись на северо-восток, к подножию ближнего хребта. «Там шахты», — сказал мне Садик, указывая на расщелину на одном из больших утёсов. «Чтобы добраться до них, нам нужно пройти через этот перевал».

«А далеко ли?» — спросил я, и предвкушение нарастало. «Сколько дней?»

«Возможно, четыре». Амир на мгновение задумался. «Да, четыре, если всё пройдёт хорошо».

«А сколько еще до шахты?»

«Еще один день — горные тропы очень плохие».

Словно желая скорее достичь нашей цели, он двинулся дальше с новой силой, ускорив шаг. Когда мы наконец остановились на ночлег, уже далеко заходило солнце. Я был настолько измучен и охвачен острыми болями в ногах, бёдрах и спине, что почти не съел рагу, приготовленного Фейсалом на ужин, и быстро удалился, безмолвно мучаясь, чтобы залечить свои боли.

Однако сон оказался неуловимым, и я лежал, усталый и без сна, глядя на звёзды, медленно кружащие по небесному своду. Без солнца, которое могло бы его раскалить, воздух становился всё прохладнее, и я плотнее закутался в плащ, прислушиваясь к тихому стрекотанию насекомых вдоль реки. В конце концов, я задремал и закрыл глаза.

Казалось, мои веки едва успели соприкоснуться, как из темноты раздался голос. «Встань, Эйдан!» — прошептал голос. «Следуй за мной».

Я проснулся, сел и увидел быстро удаляющуюся фигуру в белом. «Фейсал!» — прошипел я, не желая разбудить спящих вокруг. «Подождите!»

Он остановился, услышав мой голос, но не обернулся. Я с трудом поднялся на ноги и, прихрамывая, поспешил за ним. Что он делает, будит людей среди ночи?

Я не успел сделать и трёх-четырёх шагов, как он двинулся дальше, предоставив мне возможность следовать за ним как можно быстрее. «Фейсал!» — крикнул я, стараясь говорить тише. «Подожди!»

Он провёл меня немного вдоль берега реки к месту, где тамарисковая роща редела; здесь он остановился, чтобы подождать. Я ковылял изо всех сил по каменистой земле, и с каждым мучительным шагом моё терпение быстро сменялось раздражением. К тому времени, как я присоединился к нему, я был справедливо раздражён тем, что мне пришлось бежать за ним в темноте.

«Ну?» — резко спросил я. «Что такого важного ты решил вытащить меня из сна?»

Он не подал виду, что услышал меня, и продолжал смотреть на реку. «Фейсал, — сказал я громче, — что с тобой?»

При этих словах он повернулся, и я увидел перед собой лицо дорогого мне покойного епископа Кадока.

57

Кадок сердито посмотрел на меня из-под нахмуренных бровей. «Я разочарован тобой, Эйдан», — едко сказал он. «Разочарован до крайности — и испытываю отвращение».

Его круглое лицо исказилось от хмурого выражения, добрый епископ цокнул языком от раздражения. «Ты хоть представляешь, какие беды приносит твоё непослушание? Бездна зияет перед тобой, мальчик. Просыпайся!»

«Епископ Кадок, — сказал я, и моё раздражение растворилось в странности встречи, — как вы здесь оказались? Я видел, как вас убили».

«Да, это действительно великий дар… и только посмотри, что ты им сделал», — прорычал он, хмурясь и осуждая. «Неужели я мог бы стоять в стороне и смотреть, как ты уничтожаешь всё, что было достигнуто ради тебя с момента твоего рождения и до сих пор?» Он возмущенно посмотрел на меня. «Ну? Что ты можешь сказать в своё оправдание?»

Не в силах придумать подходящий ответ, я просто смотрел на видение передо мной. Это был епископ Кадок, без сомнения. И всё же, хотя черты лица были те же, он излучал здоровье и жизненную силу, превосходящие все, что я знал; конечно, он казался живее многих живых людей, и глаза, смотревшие на меня с таким неодобрением, не содержали в себе ничего потустороннего, но были острыми, как обоюдоострые клинки. Его простая монашеская мантия была не белой, как я предположил, а сделанной из мягко мерцающего материала, который слабо освещал его лицо и руки – нечто большее, чем лунный свет, хотя и похожее, – отчего казалось, будто он стоит в отражённом свете.

Из любопытства я протянул руку, чтобы потрогать его – проверить, действительно ли он такой плотный, каким кажется. «Нет!» – Он предостерегающе взмахнул рукой. – «Это запрещено». Указав на ближайший камень, он сказал: «А теперь садись и слушай меня».

Я упрямо стоял. «Я не...»

«Сидеть!» — скомандовал он, и я сел. Уперев кулаки в бока, епископ Ценнанус-на-Риг сердито посмотрел на меня. «Ваша упрямая гордыня поставила паломничество на грань провала».

«Я!» — закричал я, вскакивая. «Я ничего не сделал!»

«Сядь и слушай!» — строго приказал епископ. «Ночь скоро кончится, и мне пора возвращаться».

"Где?"

Не обращая внимания на вопрос, он сказал: «Отбрось свою проклятую гордыню, брат. Смирись перед Богом, покайся и проси прощения, пока ещё есть время». Он помолчал, и черты его лица смягчились. Мы словно были двумя монахами, беседующими при лунном свете, где старший священник отчитывает своего непокорного младшего.

«Посмотрите на себя! Погрязли в высокомерии и жалости к себе, утонули в сомнениях — и всё из-за пустякового разочарования и мелких огорчений, связанных с неопределённостью. Что вы вообще понимаете?»

«Бог покинул меня, — пробормотал я, — а не наоборот».

«О да, — ехидно сказал он, — твоя драгоценная мечта. Это было великое благо, дарованное тебе, но ты его отверг. Теперь я вижу, что ты относишься ко всем своим дарам одинаково: с одним лишь презрением».

«Дар!» — сказал я. «Мне суждено было умереть в Византии — что это за дар?»

Призрак закатил глаза от раздражения. «Ты не всегда был таким тупым, упаси тебя Бог. Многие люди – люди проницательные, умные – многое бы отдали, чтобы узнать, где они умрут».

Я не мог поверить своим ушам. Я недоверчиво смотрел на мягко светящуюся фигуру епископа.

«О, это великое благо, — пробормотал я презрительно. — Я отправился в Византию, веря, что умру, но готов был принять мученичество во имя Христа. Да, я был готов к смерти, но ничего не произошло — ничего».

«И поэтому ты был разочарован», — насмешливо произнесло видение епископа тоном человека, привыкшего увещевать тупоголовых учеников. Я ничего не ответил, лишь угрюмо посмотрел в ответ. Кадок нахмурился и глубоко вздохнул. «Возможно, если бы ты глубже задумался о смысле своего сна…»

«Какая теперь разница? Всё кончено».

«Говорю тебе правду, Эйдан Мак Кайннех, — заявил он с серьезным недовольством, — ты меня злишь».

«Я с ума сошёл, — подумал я. — Вот я спорю с призраком покойника посреди ночи. Должно быть, я схожу с ума — сначала ангелы, теперь духи усопших. Что дальше?»

«Это то, что ты пришел мне сказать?» — кисло спросил я.

«Нет, сынок, — сказал он, смягчившись. — Я пришёл предупредить тебя и ободрить». Он серьёзно наклонился ко мне. «Берегись: тебя ждёт великая опасность. Силы в высших сферах жаждут твоей гибели. Продолжай свой путь, и бездна поглотит тебя».

«Это обнадеживает», — пробормотал я.

«Это было предупреждение», — резко ответил мертвый епископ. «Но я говорю тебе: радуйся, брат; скоро конец пути, и награда ждет тебя. Пребудь!»

С этими словами он начал отходить от меня – я говорю «отходить», потому что, хотя он и не пошевелил ногой, я почувствовал движение, и он начал исчезать из виду, быстро уменьшаясь, словно отступая на огромное расстояние. «Запомни: всякая плоть – трава!» – крикнул он, и его голос затихал. «Смотри на добычу!»

«Подождите!» — закричал я, снова вскакивая.

Его слова донеслись до меня, теперь уже очень слабо и далеко: «Всякая плоть — трава, брат Эйдан. Гонка скоро закончится. Прощай…»

Кадок исчез из виду, и я, содрогнувшись, очнулся и огляделся. В лагере было тихо и спокойно, люди спали. Низко на западе ярко светила луна, но на востоке небо было розовым от рассвета. Я стоял какое-то время, пытаясь понять, что со мной произошло. Это был сон, решил я. Что же ещё это могло быть? Однако, в отличие от других моих снов, этот заставил меня встать и пойти во сне; раньше я никогда так не делал.

Мне было не по себе, стоя в темноте в одиночестве и разговаривая сам с собой, поэтому я прокрался обратно к своему месту под деревом, завернулся в плащ и попытался заснуть. Вскоре после этого рассвет разбудил остальных. Мы позавтракали остатками вчерашнего ужина, оседлали лошадей и поехали дальше.

Странные события предыдущего дня повергли меня в задумчивое настроение. Я ехал рядом с Фейсалом, как и прежде, но мысли мои были где-то далеко, поглощены всем, что я видел и слышал. Снова и снова я возвращался к одним и тем же словам: «Всякая плоть – трава». Так сказал мне ангел, и епископ Кадок тоже. Меня это находило странным утешением: по крайней мере, мои призрачные гости соглашались друг с другом.

Сами слова были из Священного Писания; я переписал достаточно псалмов, чтобы хотя бы это понять. А пророки часто сравнивали человека и его дни с эфемерной травой, которая зеленеет на рассвете, а потом опаляется всепоглощающим солнечным огнём и уносится пустынным ветром.

Я думал об этом, пока ехал, и думал также о том, как давно я не размышлял о Священном Писании. Когда-то это было всю мою жизнь, а теперь подобные мысли стали редкими и крайне редкими. Меня охватила меланхолия, и я задумался, что ещё я могу вспомнить.

Мои усилия были немедленно вознаграждены: «Всякий человек – как трава, и вся красота его – как цвет полевой». Это было сказано одним из пророков, кажется, Исайей. А потом было ещё одно из Псалмов: «Ты, Господи Боже, погружаешь людей в сон смертный; они – как трава, которая появляется утром, а к вечеру бывает сухой и увядшей».

Как только я начал читать, всплыли другие фрагменты Писания. Я нашёл это умственное упражнение слегка занимательным – по крайней мере, оно скрашивало монотонность поездки. Они вянут быстрее травы – такова участь тех, кто забывает Господа. Конечно, я переписывал это раз или два, но, как ни напрягал свой бедный мозг, никак не мог вспомнить источник. Однако послание было достаточно ясным; оно заставило меня задуматься, не забыл ли я Господа. Нет, утверждал я, Бог забыл меня.

Из потаенных глубин памяти всплыл еще один стих: Кто ты, что боишься смертных людей, которые есть трава, что забываешь Господа, Творца твоего, распростершего небеса и основавшего землю?

Вопрос прозвучал так прямо и убедительно, что я обернулся в седле, чтобы посмотреть, не заговорил ли Фейсал. Но он ехал, опустив голову под солнцем, и глаза его были закрыты; некоторые другие тоже дремали в седле. Было ясно, что никто не обращал на меня внимания.

И снова вопрос зазвучал в моём сознании с настойчивостью, которая, казалось, требовала ответа: кто я такой, чтобы бояться смертных и забывать своего Создателя? Страх ли привёл к забвению? Возможно, но это казалось более вероятным, чем забвение? Возможно, но это казалось более вероятным, что забвение привело к страху. Более того, вопрос подразумевал глупость страха перед простыми смертными, когда только Создатель Неба и Земли обладал властью над душой. Очевидно, если страх – это монета, то Бог – казначей, требующий платы.

О, но не страх охватил меня: я не боялся, я был в гневе! Я отдал всё Богу, а Он отверг мой дар. Он бросил меня, лишил меня своей направляющей руки и бросил на произвол судьбы в мире, не знающем ни милосердия, ни справедливости.

Словно в ответ на это замечание, мне на ум пришёл ещё один отрывок из Писания: «Не негодуйте на злодеев и не завидуйте делающим неправду, ибо они, как трава, скоро засохнут и завянут». Этот отрывок я знал; он был из Псалмов. Так я снова вернулся к тому же месту. Но что значили эти разговоры о плоти, траве, страхе и забвении – что всё это значило?

Когда палящее солнце достигло вершины своего восхождения, мы остановились отдохнуть. Я напился воды и лёг под терновником – последние деревья остались далеко позади, и единственным, что давало тень или укрытие на суровых, сухих холмах, был жёсткий низкий кустарник с мелкими кожистыми листьями и короткими острыми шипами. Я пытался заснуть, но земля была твёрдой и неровной, и мысли постоянно возвращались к вопросам, которые занимали меня всё утро.

Из фрагментов, выброшенных моим взволнованным духом, следовало, что я позволил разочарованию превратиться в горечь и сомнения, которые, в свою очередь, разъели мою веру. Возможно, это было правдой. Но у меня было полное право на горечь! В конце концов, Бог меня покинул. Сколько ещё я был обязан хранить верность Богу, которому больше всё равно?

Я изо всех сил старался оставить эту тему позади, но вопросы терзали меня весь день. Не находя покоя, я заговорил с Фейсалом. «Как ты думаешь, что лучше, — спросил я, когда мы ехали по разбитой дороге, поднимаясь в холмы, — знать свою смерть или оставаться в неведении?»

Обдумав вопрос некоторое время, он ответил: «Обе позиции имеют много преимуществ».

«Это не ответ-»

«Позвольте мне закончить», — ответил он. «Мне кажется, что человеку свойственно не знать о своей кончине, пока его не постигнет несчастье. Поэтому я убеждён, что Аллах предопределил это ради нашего блага».

«Тем не менее, — допустил я, — если бы у вас был выбор, что бы вы выбрали?»

Он задумался на мгновение, а затем спросил: «Возможно ли, что это произойдет со мной?»

«Полагаю, что нет, но...»

«Тогда ответ не требуется».

«Ваше уклонение от ответа на вопрос предполагает, что вы считаете такое знание проклятием, а не благом».

«Я этого не говорил, — возразил Фейсал. — Вы неверно истолковываете мои слова».

«Вы ничего не сказали, — заметил я. — Как я мог неправильно это истолковать?»

Мы говорили так какое-то время, в конце концов потеряв интерес к бессмысленному разговору. Позже, когда мужчины разбивали лагерь на ночь, я оказался рядом с Садиком, который оглядывал долину, по которой мы прошли сегодня. Заходящее солнце освещало скалы и окрашивало тени в фиолетовый цвет; далеко на юге небо в сумерках было розовым. «Надвигается буря», — сказал Садик, глядя на южное небо.