«Для меня это слишком опасно, но не для тебя?»

«Я бы вообще не пошёл, если бы меня не вынуждала нужда, — ответил я. — Будь моя воля, я бы остался здесь с тобой навсегда».

Она сбросила мои руки со своих плеч и отошла, печально глядя на меня. Когда она заговорила, её голос был тихим, почти надломленным. «Если ты уйдёшь, я знаю, что больше никогда тебя не увижу».

«Я вернусь», — настаивал я, но мои слова не могли скрыть её скорбь. «Я вернусь».

56

Ужин в тот вечер должен был стать праздничным, с песнями, танцами и музыкой. Лорд Садик возлежал на подушках во главе длинного низкого стола в окружении своих жён, которые угощали его изысканными блюдами с разнообразных тарелок, блюд и чаш, которые слуги с кухни непрерывным потоком доставляли в банкетный зал.

Я обедал с Фейсалом и несколькими ближайшими друзьями эмира; напротив нас сидели женщины, которых, поскольку это был праздничный ужин, пригласили поесть за столом с мужчинами, а не в женских покоях. Разговор был лёгким и вежливым, все вокруг смеялись. Было очевидно, что все наслаждались прощальным банкетом. Для меня же пир был скорее испытанием: сидеть напротив Казимейн, зная, как она несчастна, терпеть её молчаливые упреки и не иметь возможности ни ободрить её, ни облегчить её горе, ни даже объясниться.

Еда была обильной и роскошной, приготовленной так, чтобы усладить все чувства; и всё же, несмотря на всю радость, которую она мне доставила, она, казалось, была пеплом во рту. Музыка, звучавшая тихо и тихо во время еды и ставшая ещё более живой, когда мы закончили и откинулись на спинки, чтобы посмотреть на танцоров, казалась бесконечной и раздражающей.

Обычно я наслаждался бы ужином и музыкой, смакуя странную инаковость вкусов и звуков, но в своём подавленном настроении я лишь становился раздражённым и беспокойным. Мне хотелось вырваться из комнаты и провести последние мгновения с Казимаином наедине. Мне хотелось обнять её, любить её. Мне хотелось чувствовать мягкость её кожи, ощущать её тёплую и податливую плоть в своих объятиях. Мне хотелось сказать ей… Увы, мне так много хотелось ей сказать, что я не мог думать. Мой разум тревожно кружился; мысли кружились, как листья в буре, и я не мог обрести покоя.

А затем, когда трапеза была закончена и последние танцоры ушли, женщины встали из-за стола и исчезли за дверью в дальнем конце комнаты.

Я попыталась последовать за ними, но Фейсал положил мне руку на плечо. «Они идут в гарем, — добродушно сообщил он мне, — куда не допускаются ни одни мужчины, даже луноглазые влюблённые».

«Но я должен поговорить с Казимейном», — настаивал я.

Он пожал плечами. «Завтра ты с ней поговоришь».

Завтра будет слишком поздно, подумал я и последовал за женщинами из комнаты. Они пересекли освещённый факелами двор и скрылись за высокой дверью. Стражник гарема почтительно склонил голову при моём приближении, но не сделал ни малейшего движения, чтобы отойти в сторону. «Я хочу поговорить с Казимаином», — сказал я ему.

«Подождите здесь, пожалуйста», — сказал он мягким, почти женским голосом. Охранник вернулся через несколько мгновений и сказал, что Казимайан не желает со мной разговаривать.

«Ты сказала ей, кто хотел ее увидеть?» — спросил я.

«Я ей рассказал», — ответил стражник. «Принцесса Казимейн выразила своё безмерное сожаление и пожелала своему будущему мужу спокойной ночи».

«Но я…» — начал я, но потом понял, что всё равно не знаю, что ей сказать. Я вернулся в банкетный зал и тяжело опустился на стул.

«Послушайтесь моего совета и съешьте что-нибудь», — посоветовал Фейсал. «Путь будет тяжёлым, и такой еды нам по пути не найти. Ешьте! Наслаждайтесь».

Но я больше ничего не мог есть и сидел, наблюдая за окружающим весельем, охваченный тревогой и сожалением. Когда эмир наконец удалился в свои покои, и мы могли остаться или уйти, я покинул продолжающееся празднество и отправился в свою комнату, где провёл беспокойную, бессонную ночь.

Слабый рассветный свет застал меня плохо отдохнувшим и на пределе сил. Услышав шаги в коридоре, я тут же встал и понял, что всю ночь ждал этого звука. Но в комнату вошёл не Казимейн – появился неизвестный слуга и поставил знакомый поднос на деревянную подставку. Слуга спросил, не нужно ли мне ещё чего-нибудь, и ушёл. Не обращая внимания на еду, я оделся и стоял, глядя в вентиляционное отверстие, наблюдая, как Джафария оживает под водянистыми лучами солнца. Я подумал о том, чтобы найти Казимейн, и, хотя мне не разрешали войти в гарим, подумал, что, возможно, стоит хотя бы передать ей, чтобы она встретила меня во дворе.

Я только что решился на этот план, как снова услышал шаги в коридоре. Думая, что Казимин всё-таки пришёл, я с ожиданием обернулся. Появился юный слуга, и моё сердце дрогнуло. «Прошу вас, господин», — сказал он, быстро поклонившись, почти незаметно. — «Я должен сказать, что лошади готовы».

Я поблагодарил мальчика и, в последний раз окинув взглядом свою маленькую каморку, взял пергаментный свиток и аккуратно спрятал его во внутреннюю складку мантии. Затем я прошёл по коридору, спустился по лестнице, прошёл через зал и вышел во двор, где меня ждали оседланные лошади.

Для ускорения амир решил, что с нами будет не более десяти рафиков; амир, Фейсал и я довели число до тринадцати. Столько же, сколько было монахов, начавших злополучное паломничество, с грустью подумал я, и это показалось мне досадным совпадением. Я мог бы молиться, чтобы это паломничество оказалось более успешным, чем предыдущее, но я знал, что Бог всё равно не внемлет ни единому слову. Поэтому я берег дыхание для дыхания.

Эмир приказал оседлать для меня красивого серого коня, и я подошёл к конюху, державшему вожжи, и заговорил с ним так же, как Садик. Якин тряхнула головой и потёрлась носом о мою шею, давая понять, что помнит меня.

«Ты ей нравишься».

Я быстро обернулся. «Казимайн! Я надеялся увидеть тебя до того, как мы уйдём. Я боялся...»

«Что? Что я отпущу своего почти-мужа, не попрощавшись с ним?» Она подошла ближе, и я увидел, что она отбросила свою печаль и теперь смирилась с необходимостью моего ухода. Более того, она казалась бодрой и решительной – словно намеревалась извлечь максимум пользы из моего отсутствия.

«Я бы отдал все, чтобы остаться с тобой», — сказал я ей.

«Знаю», — улыбнулась она. «Я буду скучать по тебе, пока мы в разлуке, но наша радость от новой встречи будет только больше».

«И я буду скучать по тебе, Казимейн». Мне не терпелось обнять её и поцеловать, но этого не случилось; это опозорило бы её среди народа. Мне пришлось довольствоваться лишь тем, что я смотрел на неё и запечатлел её лицо в своей памяти.

Ей стало не по себе под моим взглядом, и она опустила глаза на руки, где держала небольшой шёлковый свёрток. «Подарок для тебя», — сказала она. Я поблагодарил её и спросил, что это, собираясь открыть. «Нет», — сказала она, положив тёплую руку на мою. «Не открывай сейчас. Позже, когда будешь далеко отсюда, тогда открой и подумай обо мне».

«Очень хорошо». Я засунул свёрток за пояс. «Казимайн, я…» Теперь был мой шанс, но я обнаружил, что подготовлен не лучше, чем прежде; слова покинули меня. «Прости, Казимайн. Я бы хотел, чтобы всё было иначе, очень хотел бы».

«Я знаю», — сказала она.

В этот момент из дворца появился лорд Садик. Фейсал подал знак рафикам, которые сели на коней и поскакали к воротам. Затем он крикнул мне: «Садись! Мы идём!»

«Прощай, Казимейн», — неловко сказала я. «Я люблю тебя».

Она поднесла руку к губам и, поцеловав кончики пальцев, прижала их к моим губам. «С Богом, любимый», — прошептала она. «Я буду молиться за нас обоих каждый день, пока мы снова не будем вместе».

Она резко повернулась и поспешила прочь. Проскочив между колоннами, она исчезла. Фейсал снова позвал, и я, сел в седло и последовал за ним. Мы ехали по ещё пустынным улицам Джафарии, в прохладном воздухе, где ещё теплились тени. Амир ехал во главе колонны, Фейсал вёл трёх вьючных мулов позади, а я – рядом с ним.

Мы в мгновение ока миновали городские ворота и двинулись по главной дороге, тянувшейся вдоль реки Тигр, которая в это время года представляла собой лишь мутный ручей, сильно пересохший между скалистыми берегами. Камень в этом районе был бледно-розовым, и этот цвет впитался в землю, придавая пыль и почве красноватый оттенок. Чем дальше мы удалялись от города, тем безлюднее становились окружающие холмы. Вскоре мы оставили далеко позади несколько отдаленных поселений с их розовыми лачугами из потрескавшейся глины и крошечными, тщательно обработанными полями.

Мы ехали всё утро, лишь ненадолго останавливаясь, чтобы напоить лошадей. Я никогда не ездил так далеко и вскоре начал чувствовать боль в ногах. Фейсал заметил моё горе. «Через несколько дней ты почувствуешь себя рождённым для седла». Он рассмеялся, увидев мою гримасу, и сказал: «Не волнуйся, друг. Мы отдохнём в дневную жару».

Солнце к тому времени уже так припекало, что я решил, что место отдыха, о котором он говорил, должно быть где-то недалеко. Но, поскольку Садик не собирался останавливаться, я спросил Фейсала, не думает ли он, что эмир забыл. «Он не забыл, не волнуйтесь», — засмеялся он. «Видишь деревья?» Он прищурился, глядя далеко вперёд, на пыльную зелёную рощицу среди бледно-розовых скал. «Мы можем укрыться там».

Конечно, мы могли бы укрыться там, но не сделали этого. Добравшись до места, мы поехали дальше. Я с тоской оглянулся, а Фейсал рассмеялся и указал на ещё одну рощу деревьев на горизонте. Увы, мы проехали и их, и ещё одну, прежде чем эмир наконец повернул своего коня к желанной тени тамарисковой рощи.

Как только кобыла остановилась, я спрыгнул с седла и только тогда понял, как мне всё болело. Я едва мог устоять на ногах и не мог сделать ни шагу, не морщась. «Сначала мы напоим лошадей», — сказал Фейсал; он говорил ласково, но смысл был вполне ясен. Я поковылял за ним, ведя Якин к берегу реки, где она могла напиться вволю. Затем мы расседлали лошадей и привязали их к длинным привязям под деревьями, чтобы они могли пастись, чем попадётся.

Только тогда мы освежились, вернувшись к реке немного выше по течению от того места, где пили лошади. Там мы опустились на колени на влажную землю, плеснули себе на голову, набрали в рот воды и снова выплюнули. Вода была слишком мутной для питья, но она увлажнила нам рот. Мы утолили жажду из бурдюков, которые несли мулы. А затем устроились под деревьями отдохнуть.

Рафики тихо переговаривались между собой, а я лежал, в полудрёме, прислушиваясь к их гулу – словно к ленивому жужжанию насекомых в тени деревьев. Я не помню, чтобы спал; более того, кажется, я вообще не закрывал глаз. Я просто прислонился спиной к дереву, глядя сквозь затенённую листву на бледно-голубое небо, как вдруг увидел, как разверзлись небеса и показался огромный золотой город.

Я хотел было закричать, чтобы и другие увидели это чудо, но язык мой прилип к нёбу, и я не мог произнести ни звука, и в немом изумлении смотрел, как ослепительный город медленно спускается с неба. Великолепное место сияло и сияло, превосходя любой земной свет, и это дало мне понять, что я вижу сам Небесный Град.

Словно в подтверждение этого предположения, раздался звук, подобный шуму океана в самый разгар шторма: глубокий, гулкий рёв величественной и безграничной силы, голос, способный потрясти основания земли. Вой ветра нарастал, пока не заполнил весь мир; мои внутренности вибрировали от этого звука, и мне казалось, что земля, на которой я лежал, вот-вот разрушится подо мной и утечёт, как вода. Странно, но никто, казалось, не замечал ни ужасного грохота, ни резких, ярких лучей света, струящихся повсюду.

Я пытался встать, бежать, но потерял контроль над конечностями и не мог пошевелиться. Я мог лишь смотреть, заворожённый, как жители Небесного Града в белых одеждах устремились к земле на пронзительных стрелах ангелов света, стремясь к земле, щедро одарённые милостью и заступничеством. Звук, который я слышал, был звуком непрерывного взмаха их крыльев, когда они стремительно падали вниз.

Я недоумевал, как же этот звук мог не быть слышен людям? Ведь могучий рёв ветра пронизывал весь мир и заполнял небеса. Он казался более весомым, чем любое сотворённое существо, и более прочным – словно огромная колонна, поддерживающая саму суть мира.

Один из небесных слуг летел ко мне, обрушиваясь с неба, словно молния. Возвышаясь над деревом, где я возлежал, его лицо сияло, словно солнце, он смотрел на меня с ужасающей строгостью. «Доколе?» — спросил он, сотрясая листья на ветвях силой своего требования.

Казалось, он ждал ответа, но я оставался немой перед ним, не в силах открыть рот. Когда я не ответил, он снова воскликнул: «Доколе, о человек?»

Я не понял вопроса. Возможно, он почувствовал моё замешательство или услышал мои мысли, потому что, взглянув на меня сверху вниз, сказал: «Доколе, Неверный, ты будешь оскорблять небеса своим высокомерием?»

Подняв сияющую руку, он широко взмахнул ею, и я увидел всё огромное воинство небесное, расположившееся вокруг нас, со своими конями и огненными колесницами. Я не мог вынести этого зрелища и вынужден был закрыть глаза, чтобы они не сгорели дотла в моём черепе.

«Помни», — пропел ангел, — «всякая плоть — трава».

Открыв глаза, я взглянул снова; но колесницы и их сияющие пассажиры исчезли, как и небесный посланник, говоривший со мной.

Я снова мог двигаться, и мой рот был свободен. Я огляделся и с изумлением увидел, что всё было точно так же, как и прежде. Никто не подал ни малейшего знака, что что-то видел или слышал. Воины всё ещё сидели и разговаривали, лошади всё ещё щипали сухую траву. Ничего не изменилось. Я прислонился спиной к дереву и закрыл глаза. Конечно, жара и солнце в сочетании вызвали сон наяву.

Так я себе и поверил. К тому времени, как мы собрались с духом, чтобы продолжить путь, я убедил себя, что ничего не видел и не слышал – лишь мимолетный плод моего воображения. Если бы там было что-то необычное… конечно, остальные тоже бы это увидели и услышали.