«Успокойся, почтенный», — с преувеличенным терпением успокоил визирь. «Амир Садик прибыл. Он хочет поговорить с вашим высочеством». Он поклонился и жестом пригласил эмира вперёд. «Я оставлю вас обсудить ваши дела наедине».

«Конечно, Табатабаи, пожалуйста, оставайтесь», — быстро предложил амир. «Если халиф не возражает, то и я тоже».

«Пусть остаётся», — раздражённо пробормотал халиф. Он повернул голову и окинул меня критическим взглядом. «Кто этот человек? Чего он хочет?»

«Да пребудет с вами мир Аллаха, великий халиф. С любезного разрешения халифа, представляю вашему высочеству моего советника. Его зовут Айдан. Он недавно присоединился к моему семейству».

«Он не араб», — отметил аль-Мутамид.

«Нет, Ваше Величество», — спокойно ответил Садик, — «он родом из Эрландаха — морского острова далеко на западе».

«Я никогда не слышал об этом месте», — проворчал халиф, и на его лице промелькнуло сомнение. «Слышал ли я, Табатабаи? Слышал ли я когда-нибудь об этом месте?»

«Конечно, нет, Ваше Высочество», — ответил визирь.

«А!» — торжествующе воскликнул халиф. «Видите! Видите!» Он поднял край своей мантии и высморкался. «Знаешь, сюда приходят ангелы». Он неопределённо указал на сад. Руки у халифы были длинными, а пальцы тонкими — черта, странно не соответствовавшая такому тучному человеку.

«Айдан пришёл сюда, чтобы помочь нам в отношениях с императором», — продолжил эмир. Казалось, его ничуть не смутило возмутительное поведение своего начальника.

Халифа снова повернулся ко мне. «Да неужели?» Он посмотрел на меня, прищурившись. «Император Запада — христианин», — сообщил он. «Ты тоже христианин?»

Я не знал, что ответить и стоит ли вообще, но Садик показал, что мне следует ответить. «Да», — ответил я. «То есть, был, но теперь уже нет».

Аль-Мутамид серьёзно кивнул. «Говорят, император любит лошадей».

«Полагаю, это правда», — подтвердил я. «Я видел некоторых его лошадей».

"Сколько?"

«Ваше величество?»

«Сколько лошадей вы видели?»

«Шесть, я полагаю».

«Шесть!» — взревел аль-Мутамид; от его смеха затряслись листья на соседних ветвях. «Шесть! Ты слышал, Табатабаи? У императора всего шесть лошадей! У меня шесть тысяч!» Внезапно халиф заподозрил неладное. «Где ты научился так говорить?»

«В доме лорда Садика меня обучал превосходный учитель — молодой человек по имени Махмуд».

«Он и не араб», — устало заметил аль-Мутамид. Он зевнул, уже теряя интерес к происходящему.

«Нет, Ваше Высочество», — согласился Садик, — «Махмуд — египтянин».

«Ага, — глубокомысленно кивнул халиф, — это многое объясняет». Покачавшись набок, он протяжно и звучно пукнул и спросил: «Чего ты хочешь, Садик? Зачем ты здесь?»

«Мы пришли просить вас о благосклонности, Ваше Величество», — ответил он. «У Эйдана есть друзья, которые не по своей вине попали в рабство. Я убеждён, что их следует немедленно освободить и позволить им вернуться в свои земли на западе».

«Если мы освободим всех рабов, — заметил аль-Мутамид, подняв длинный палец, — некому будет выполнять работу. Кто же будет её выполнять, Табатабаи?»

Визирь быстро вышел вперёд. «Я не верю, что эмир предлагает вам освободить всех рабов. Вы согласны, господин Садик?»

«Ни в коем случае, визирь», — сказал он. «Только те, кого знает Эйдан».

«Шесть!» — вдруг воскликнул аль-Мутамид. «Пусть это будет столько же, сколько у императора!»

«Хорошо, — быстро согласился визирь, — мы отпустим по одному рабу на каждую лошадь императора. Я напишу указ, не так ли, ваше величество?» Не дожидаясь ответа, Табатабаи подошёл к столу и опустился на колени. Взяв квадратный лист пергамента, он обмакнул перо в чернильницу и начал писать.

Но выживших было больше шести. Выйдя вперёд, я попытался возразить. «Прошу прощения…» – начал я, но замолчал, когда Садик быстрым взмахом руки предостерёг меня. Халифа выжидающе посмотрел на меня. «Простите, – пробурчал я, – я просто хотел выразить свою благодарность за вашу достойную восхищения щедрость. Уверен, что те, кого освободят, будут вечно обязаны вашему состраданию, – я сделал паузу, – что касается остальных, они, несомненно, останутся на службе, пусть и с меньшей благодарностью».

Садик нахмурился. Очевидно, я зашёл слишком далеко, чтобы не подобало подобающему мужчине в моём шатком положении. Какое мне дело до вежливости? Больше всего я надеялся, что Вазир Табатабаи понял мой намёк. Но даже если и понял, то виду не подал.

Халифа демонстративно фыркнул. «Я пишу стихотворение», — беззаботно сообщил он нам. «Оно о долге человека перед Богом».

«Какое почтение, Ваше Высочество», — сказал Садик. «Без сомнения, это будет весьма поучительно. Я с нетерпением жду его завершения».

«Молитва — это долг», — сказал халиф и замолчал. «Не могу понять, почему». Его лицо исказила внезапная паника. «Почему это, Табатабаи?»

«Молитва свидетельствует о преданности души своему создателю», — рассеянно ответил визирь. Его перо ещё какое-то время скользило по пергаменту, затем он остановился, посмотрел на написанное, надул щёки, подул на него и откинулся назад. «Требуется королевская печать, Ваше Величество. Хотите, я сделаю это за вас?»

Халифа поморщился и нетерпеливо махнул рукой в сторону визиря. Табатабаи встал и удалился, сказав: «Я буду ждать тебя во дворе, Амир Садик. Ты найдешь меня там, когда закончишь свои дела».

Визирь удалился, оставив нас прощаться с халифой. Лорд Садик сделал несколько дельных замечаний общего и приятного характера, после чего мы приготовились к отъезду. Как раз когда мы благодарили халифа за его милосердие и прощались с ним, этот дурачок поднял руки и разразился песнопением.

«Аллах — свет небес и земли!» — воскликнул халиф громким, надтреснутым голосом. «Его свет подобен столбу, на котором стоит светильник в стеклянном сосуде, сияющий, как звёзды, и сверкающий, как жемчужина, зажжённый от благословенной оливы — ни с востока, ни с запада, — чьё благоухающее масло светит, хотя огонь его не касается. Свет над светом! Бог ведёт к своему свету, кого пожелает, и приводит притчи для назидания людей. Аллах мудр во всём; его знание безгранично!»

С этими словами халиф опустил руки, снова откинулся на подушки и закрыл глаза. Садик низко поклонился. «Спасибо, что напомнили, Ваше Величество», — сказал он. «Да хранит вас Бог, халиф».

«Фрукты», — сонно пробормотал халиф. «Должно быть, у нас есть фрукты. Я вижу здесь чаши с ними».

Взглянув на меня, Садик повёл нас из сада обратно через зал во двор, где теперь ждали наши лошади, напоённые во время аудиенции. Как только мы оказались вне зоны слышимости халифа, я заговорил. «Выживших было больше шести», — указал я и спросил: «Что нам делать с остальными?»

«Будьте спокойны», — спокойно ответил Садик. «Табатабаи всё приведёт в порядок».

«Но он не знает», — возразил я.

«Всё было под контролем», — настаивал Садик. «Ты мог всё испортить своим неуклюжим вмешательством». Затем он смягчился и сказал: «Ты зря волнуешься. Верь, Эйдан».

Вазир Табатабаи ждал нас во дворе. Пергамент был завёрнут в шёлк и перевязан отрезком того же материала. Он протянул мне свиток со словами: «Да ускорит Аллах, Мудрый и Милосердный, возвращение твоих друзей на свободу. Это великий дар, который ты получил сегодня».

Не желая показаться неблагодарным, я всё же счёл необходимым лично убедиться, что всё в порядке. «Спасибо, визирь», — сказал я и принялся развязывать пергамент. Развернув свиток, я взял его в руки и внимательно рассмотрел изящный текст.

«Это королевская печать аль-Мутамида», — сказал Табатабаи, указывая на красный тиснёный знак. «Вы читаете по-арабски?»

«Увы, нет», — согласился я. Протянув ему свиток, я спросил: «Пожалуйста?»

«Конечно», — надменно улыбнулся он. «Там говорится: „Да будет известно, что Халифа аль-Мутамид, Защитник правоверных, постановил, что податель этого сообщения должен добиться немедленного освобождения некоторых известных ему рабов. Любой, кто осмелится воспрепятствовать исполнению этого указа или вмешаться в него, совершит государственную измену и, таким образом, навлечет на себя всю меру гнева Халифы“». Он закончил читать и поднял глаза. «Полагаю, это заслуживает вашего одобрения?»

«Действительно, это всё, о чём я мог просить. Ещё раз благодарю вас, Вазир Табатабаи».

«Не благодарите меня», — многозначительно сказал визирь, протягивая мне свиток. «Слава аль-Мутамиду, и слава Аллаху, что халиф сегодня был в здравом уме. Всё могло быть иначе». Он поклонился, коснувшись лба в знак уважения к амиру, затем повернулся и ушёл.

«Вазир Табатабаи служит халифату, а не халифу», — сообщил мне Садик, когда мы снова сели на коней и выехали из ворот дворца. «Никто лучше нас не знает, как сдерживать королевскую ярость». Лицо эмира, казалось, омрачилось, когда он говорил, но я не мог угадать его чувства. «Во всяком случае, я знал, что визирь сделает указ полезным и двусмысленным».

«Я снова в долгу перед вашей рассудительностью и проницательностью. Я отплачу вам, если смогу».

Он покачал головой. «В этом нет необходимости. Мне только жаль, что вам пришлось видеть халифу в его немощи, но другого выхода не было. Тем не менее, как сказал визирь, это был один из лучших его дней. Аль-Мутамид был известен тем, что раздевался перед гостями и испражнялся, или приходил в ненасытную ярость и требовал, чтобы всех его слуг посадили на раскалённые добела пики». Повернувшись в седле, он сказал: «Ни на мгновение не верьте, что Абу Ахмад обладает хоть какими-то качествами своего брата. Хвала Аллаху! Ум Абу остер, как клинок на его боку; он и философ, и принц. Восемьдесят тысяч человек служат под его началом, и у каждого из них была лишь одна мысль: умереть во славу Бога и Абу».

«Людям повезло, что у халифа есть такой брат», — заметил я. Амир лишь кивнул. Он больше ничего не сказал, пока мы не спешились во дворе его дворца. «Сегодняшняя ночь, — объявил он, одним плавным движением спрыгивая с седла, — наша последняя ночь в Джафарии. Вы будете есть за моим столом. Я пришлю Казимейна, чтобы он привел вас в назначенное время».

«Как пожелаете, лорд Садик», — ответил я, пытаясь подражать его кошачьей грации.

«А теперь извините меня, — сказал он. — У меня три жены, и перед каждой из них я несу особую ответственность. Нас не будет много дней, поэтому я должен сделать всё возможное, чтобы исполнить свои супружеские обязанности, как того требует Аллах».

«Конечно, — ответил я, — было бы грехом оставить несделанным то, что, во имя долга, необходимо сделать».

«Хотя ты ещё не женат, я знал, что ты поймёшь». Я смотрел ему вслед, завидуя его чувству долга.

Пока многочисленные слуги эмира трудились над подготовкой к путешествию, я провёл остаток дня, размышляя о том, что сказать Казимейн. Увы, услышав знакомые шаги в коридоре за моей комнатой, я так и не смог приблизиться к пониманию того, что сказать. Вид её лица, сияющего от счастья, когда она вошла в комнату, лишь усложнял и без того суровую задачу.

Она пересекла комнату двумя быстрыми шагами и кинулась ко мне в объятия, опрокинув меня на кровать. Она поцеловала меня раз, другой, третий – и я сбился со счёта, утопая в её всеобъемлющих объятиях. Остановившись, чтобы перевести дух, она взяла моё лицо в ладони и посмотрела на меня, и свет её счастья ослепительным лучом озарил комнату, освещая её глаза.

«Я ждала тебя весь день!» — сказала она, прижавшись подбородком к моей груди и глядя мне в лицо. «Слуги сказали, что ты пошёл к халифе».

«Мы сделали это», — сказал я ей. «Я пошёл, чтобы добиться свободы для своих друзей». Какие же глубокие и тёмные были её глаза.

«Вы добились успеха?» — спросила она.

«Более успешно, чем я мог надеяться», — ответил я, проведя кончиком пальца по изгибу ее губ.

«Ты не доволен?»

«Но я очень доволен», сказал я.

«Ты, кажется, недоволен. Ты, кажется, несчастен». Она снова поцеловала меня. «Сегодняшний банкет тебя подбодрит», — сказала она. «Здесь всего лишь семья амира, так что мы можем посидеть вместе».

«Казимайн…» — сказал я, приложив руку к её щеке. Слова застряли у меня в горле.

Она обеспокоенно нахмурила брови. «Что тебя беспокоит?»

«Вы, наверное, видели подготовку...»

«Да, эмир снова уезжает. Говорят, он едет в Византию».

«Да, — сказал я ей, — и я пойду с ним».

Свет в её глазах погас, словно от холодного ветра. Тоска окутала её, словно плащ. «Зачем тебе уходить?»

«Прости меня, дорогая», — сказал я, протягивая к ней руку. Она отстранилась.

"Почему?"

«Это была цена за свободу моих друзей», — сказал я и добавил: «и за мою собственную».

«И вы на это согласились?»

«Я бы согласился на всё. Да, я сказал ему, что пойду».

«Лорд Садик поступил неправильно, обращаясь с тобой так бессердечно», — она вскочила. «Я сейчас же пойду к нему и дам ему понять, что так поступать нельзя».

«Нет, Казимейн», — я встал и протянул ей руку. «Нет. Должно быть так. Эмиру нужно быть с ним в Византии, и нужда такова, что он в любом случае взял бы меня с собой. Я сделал всё, что мог».

«Было неправильно заставлять тебя выбирать!» — настаивала она.

«У меня есть и другие причины, — признался я, — мои собственные причины пойти туда».

«Причины, которые ко мне не относятся», — с обвинением заявила она.

«Да», — ответил я. «Знаю, это трудно. Но я доволен».

«Ну, я не такая!» — резко сказала она. Её нижняя губа задрожала, а в глазах заблестели непролитые слёзы.

Я придвинулся ближе и обнял её; она прижалась головой к моему плечу, и мы долго стояли, обнявшись. «Прости меня, Казимейн», — прошептал я, гладя её длинные волосы. «Хотел бы я, чтобы всё было иначе».

«Если ты идёшь, то и я пойду». Она сразу же прониклась этой идеей. «Я пойду с тобой. Мы будем вместе, и ты покажешь мне город, и…»

«Нет, любовь моя». Мне было больно разбивать её так быстро вспыхнувшую надежду. «Это слишком опасно».