Я излил свои страдания, стуча кулаками по коленям. Через некоторое время я услышал голоса во дворе и, встав, в последний раз оглядел свою комнату. Кто займёт эту келью после меня? – подумал я. Захваченный этой мыслью, я помолился за человека, который будет обитать в моей маленькой, пустой комнате. Кем бы он ни был, я просил Бога обильно благословить его и даровать ему все блага.

Затем, взяв свою булгу, я перекинул ремень через плечо, вышел из кельи и присоединился к путешествующей группе во дворе.

Всё аббатство собралось, чтобы попрощаться с нами и проводить нас в путь. Аббат и магистр Келлах, которые должны были сопровождать нас до самого побережья, стояли, разговаривая с Руадом и Таумом. Епископ и прибывшие монахи были в сборе и готовы к отъезду. Я увидел стоящих неподалёку Брокмаля и Либира и занял своё место рядом с ними. Брокмал кисло посмотрел на меня, когда я подошёл и встал рядом с ним, затем повернулся к Либиру и сказал: «Можно подумать, что монах, которому посчастливилось быть избранным для такого путешествия – вопреки всем ожиданиям, конечно, – должен был хотя бы позаботиться о том, чтобы не заставлять других ждать».

Этот невнятный упрёк, полагаю, был призван меня пристыдить. Но, поскольку я уже привык не ждать доброго слова от этих двух самодовольных писцов, замечание прозвучало без обиды. Не обращая внимания на их презрение, я искал в толпе то самое лицо, которое больше всего жаждал увидеть. Но Дугала там не было. Меня охватил тошнотворный страх, когда я понял, что сейчас, в момент прощания, я уйду, не попрощавшись со своим самым дорогим другом; и, уйдя, я больше никогда его не увижу. Окончательность этого осознания наполнила меня невыразимой печалью. Я бы заплакал, если бы не все эти наблюдатели.

«Так начинается путешествие!» — крикнул Фраох и, высоко подняв посох, повернулся и повёл нас к воротам. Братья крикнули «Прощай!» и запели песню. Они проводили нас до ворот, распевая.

Я прошёл через портал, за стену и вышел… вышел, уже на тропинке, оставив аббатство позади. Я шёл дальше, решив не оглядываться. Однако, сделав не больше дюжины шагов, я не мог позволить себе уйти, не бросив последний взгляд на Кенаннус-на-Риг. Я оглянулся через плечо и увидел изогнутый склон кольцевой стены и возвышающуюся над ним высокую колокольню; над стеной виднелись крыши трапезной, часовни и аббатского дома. Монахи толпились у ворот, махая руками на прощание.

Я поднял руку в ответ и увидел, как в воротах показался вол с повозкой, везущей припасы для нашего путешествия. И кто же, как не сам Дугал, должен был вести этого вола? Это зрелище заставило меня замереть.

«Да пойдём же, Эйдан», — раздражённо сказал Либир, подталкивая меня сзади. «Мы никогда не дойдём до Константинополя, если ты будешь останавливаться на каждом шагу».

«Возможно, он уже устал и хочет отдохнуть», — съязвил Брокмал. «Оставайся здесь и отдохни, Эйдан. Думаю, мы найдём дорогу и без тебя».

Я пропустил их и подождал, пока повозка приблизится. Да благословит его Бог, Дугал умудрился устроиться в эскорте, чтобы я мог идти вместе с ним. На самом деле, у нас было ещё как минимум два дня – столько, сколько нужно, чтобы дойти до побережья, – прежде чем мы расстанемся навсегда. Одна эта мысль окрылила мою душу.

Дугал увидел меня. Улыбнувшись лукавой, самодовольной улыбкой, он поприветствовал меня, и я пошёл рядом. «Ты никогда не думал, что я отпущу тебя, не попрощавшись, брат?»

«Эта мысль никогда не приходила мне в голову, Дугал», — солгал я. «Почему ты мне не сказал?»

«Я подумал, что так будет лучше», — ответил он, и на его лице снова появилась лукавая улыбка. «Келлах был более чем рад взять меня с собой. Кто-то же должен вернуть повозку».

Мы говорили о путешествии, спускаясь в долину и переправляясь через Блэкуотер вброд, следуя по тропинке на восток, в горы. Эта тропа представляла собой старую-престарую дорогу, отмеченную по всей длине камнями и святилищами в местах пересечения двух троп. Горная тропа вела в сторону долины, в конце концов выходя к широкой реке Боанн, минуя Холм Слейн, где происходили королевские церемонии с тех пор, как Туата ДеДанаан пришли в Ирландию.

Были и другие холмы; и каждый холм вдоль этой древней тропы был священным, каждый со своим камнем или курганом. Богов, которым здесь поклонялись в былые времена, лучше забыть. Селе Де оставили холмы и их угасающих богов себе.

Наша небольшая процессия растянулась по пути: братья шли группами по два-три человека во главе с епископом и аббатом. Я радостно шагал рядом с Дугалом, который шёл во главе быка. Таинственные бритты – Бринах, Гвилим и Ддеви – заняли места сразу за епископом и аббатом. Мы шли без остановки до полудня и остановились у ручья, чтобы напиться. Дугал привёл быка на водопой ниже по течению, и я подумал, не рассказать ли Дугалу свой сон о смерти. Я уже почти набрался сил, чтобы рассказать, как аббат подал нам знак продолжать, и мы двинулись дальше.

День, хоть и пасмурный, был сухой; все, кроме меня, жаждали уйти. Я смотрел на зелёные холмы и туманные долины и сокрушался о своём уходе. Увы, я покидал не только Ирландию, но и жизнь. Радость от встречи с Дугалом угасла во мне, отравленная ужасным знанием моего сна. Мне не терпелось поделиться с ним своим бременем, но я не мог решиться. Так я шёл, с тяжёлым сердцем, один в своём несчастье, и с каждым шагом я приближался к своей гибели.

После еды и отдыха мы увидели холм Слейн, гордо возвышающийся над долиной Боанн – широкой, низкой, плавно спускающейся долиной. Облака рассеялись, и солнце изредка проглядывало. Иногда другие монахи пели, но мне было не до этого. Дугал, должно быть, заметил моё мрачное настроение, потому что сказал: «А вот и Эйдан, идущий совсем одинокий и одинокий. Почему ты так себя ведёшь?»

«Ох», — сказал я, выдавив из себя грустную улыбку, — «теперь, когда это настигло меня, мне жаль покидать это место».

Он принял это с понимающим кивком и больше не говорил об этом. Мы шли до сумерек и разбили лагерь на тропе. Когда последние лучи солнца скрылись, на востоке показалась тёмная, мерцающая кромка моря. После ужина из тушеной говядины и ячменного хлеба епископ прочитал нам молитвы, после чего мы завернулись в плащи и уснули у огня. Мне показалось странным закончить день, не услышав в ушах звона монастырского колокола.

Встав до рассвета, мы продолжили путь вдоль долины Боанн к Инбхир-Патраик, поселение которого располагалось чуть в стороне, за песчаными холмами на побережье. Говорили, что именно здесь святой Патраик вернулся в Ирландию, принеся с собой Благую Весть. Хотя многие сомневаются в истинности этого утверждения – ведь во многих других местах утверждается то же самое – верить в это не вредно. Огненный святой всё-таки должен был где-то сойти на берег, а устье реки там, где Боанн впадает в море, было широким и глубоким – хорошая гавань для кораблей. Во всяком случае, лучше, чем Ата-Клиат, теперь, когда там были датчане.

Мы подошли к камню, отмечавшему древний перекрёсток; здесь мы остановились, чтобы прервать пост и помолиться. После молитв тропа спустилась с холмов на прибрежную равнину. Ночью ветер переменился, и я почувствовал в воздухе запах морской соли – то, что я чувствовал всего два-три раза до этого.

Так мы приблизились к Инбиру Патрику: двадцать восемь монахов, каждый со своими надеждами и страхами. Хотя, думаю, ни один из них не был столь острым, как мой.

7

Корабль стоял на якоре в реке, ожидая, когда мы сможем уплыть – тот самый, который привез епископа и его спутников из Британии. Это было низкое, изящное судно с высокой, тонкой мачтой. Ничего не смысля в мореплавании и лодках, я подумал, что это отличная вещь, хотя и несколько маловатая для тринадцати монахов.

По прибытии в поселение нас встретил и приветствовал вождь от имени своего господина. «Мы несли вахту, как вы нам повелели», — сказал он епископу Кадоку. «Я сейчас же пришлю людей, чтобы привести корабль».

«Благодарю и благословляю тебя, Ладра», — ответил епископ. «Мы подготовим припасы и будем ждать тебя на пристани».

Инбхир Патраик представлял собой всего лишь горстку глинобитных хижин, шатающихся на крутом северном берегу Боанна, недалеко от устья моря. Владение было небольшим, женщины пасли свиней на заливных лугах, а мужчины ловили рыбу с двух крепких лодок, изредка отправляясь вдоль южного берега торговать с попутчиками, иногда заплывая даже в Ата-Клиат. Поэтому место сочли настолько важным, что король оплатил строительство и содержание прекрасного деревянного причала. Пока староста и несколько его сыновей гребли на своих маленьких круглых лодках к кораблю, шестеро из нас, молодых монахов, принялись разгружать повозку.

Мы только приступили к этому делу, когда прибыл лорд Энгус со своей королевой и десятью воинами. Он тут же спешился и обнял аббата и епископа, сказав: «Я рад, что добрался до вас до вашего отплытия, друзья. Мои люди рассказали мне о вашем путешествии и его цели. Я пришёл попрощаться с вами и просить о снисхождении, ибо я тоже хочу, чтобы вы отнесли дар императору».

«Конечно!» — хрипло воскликнул аббат Фраох, обрадованный тем, что король Энгус так чтит это предприятие. «Ваш дар будет весьма желанным дополнением к нашему начинанию».

С этими словами король позвал жену. Изящно спешившись – королева Эитне была красивейшей женщиной, темноволосой и светлой, как и подобает сестре Бригитты, – она подала знак одному из воинов, и тот вынес из-за седла небольшой плоский деревянный ларец. Он вложил его в её изящные руки. Королева, выпрямившись и высоко подняв голову, отнесла ларец к аббату и епископу.

«Достойные мужи, — сказала она нежным и тихим голосом, — мне говорили, что император римлян — человек большой учёности и мудрости. Но даже таким людям время от времени нужно развлечься». С этими словами она открыла шкатулку и обнаружила небольшую игровую доску, похожую на ту, что используется для игры в брандуб. «Фигурки, — пояснила она, протягивая руку и доставая крошечную фигурку, — золотые — для короля, и серебряные — для охотников».

Изготовление шкатулки и игральной доски было выполнено с большим мастерством; отдельные детали были изготовлены с большим мастерством и стоили очень дорого.

«Госпожа, — ответил Фраох, — мне будет приятно вручить этот дар в руки императора и посвятить первую игру в вашу честь».

Король смотрел, сияя от удовольствия. «В благодарность за вашу службу, — сказал Энгус, — я хотел бы предложить знак моего уважения». Он позвал ещё троих своих людей, которые приблизились с тремя большими овчинными тюками и положили их к ногам своего господина. Когда первый тюк был откинут, король снял капюшон из тонкой чёрной шерсти. «По одному на каждого члена группы», — сказал он.

Второй узел открыли, и обнаружился набор широких кожаных ремней, а в третьем узле оказалась новая кожаная обувь, та, что мы делали в аббатстве: кусок хорошей толстой кожи, разрезанный и сложенный таким образом, чтобы получилась прочная, закрытая сандалия, скрепленная плетёным кожаным шнурком. И снова, выбор был достаточным, чтобы у каждого монаха была новая пара обуви, в которой он мог отправиться в путь.

«Ваша щедрость, лорд Энгус, — сказал епископ Кадок, — превосходит только вашу заботу. Мы у вас в долгу».

«Я не услышу от тебя ни слова о долге», — ответил Энгус, на что королева Эитне быстро добавила: «Только помолись за нас, когда доберешься до этого святого города».

«Это будет сделано», — поклялся Кадок.

Затем шерстяные капюшоны, пояса и обувь передавались из рук в руки, и каждый монах выбирал то, что ему больше подходило. Что касается меня, я был рад крепкому поясу и новой обуви; капюшон был не менее кстати, когда дул холодный ветер. Я накинул капюшон на голову, оставив его лежать на плечах, затем застегнул ремень на талии и надел обувь. Изделия были сделаны превосходно и хорошо мне подошли. Как ни странно, в них я чувствовал себя лучше. Если уж мне суждено умереть, то, по крайней мере, в хорошей новой обуви.

Но дарение ещё не закончилось. Аббат Фраох позвал Дугала, который вынес несколько кожаных бурдюков и посохов – по одному бурдюку и посоху для каждого монаха. «Все наши надежды с вами», – сказал аббат. «Поэтому ходите достойно своего поручения со всем дерзновением, вооружившись на всякое доброе дело. Не бойтесь ничего, друзья мои. Бог идёт впереди вас».

Затем мы начали сносить припасы к пристани. Берег был, как я уже говорил, крутой и каменистый, а камни покрылись скользким мхом, что делало тропу опасной. Дугал поднял тюки с повозки, передал их нам в руки, и мы скатили их к воде.

По мере того, как куча тюков и мешков с зерном уменьшалась, я беспокоился, что не смогу попрощаться с Дугалом. «Времени мало», — сказал я ему, подойдя ближе, когда он вытащил из повозки последний мешок с зерном. «Я хотел попрощаться».

«Но мы ещё не расстаёмся», — ответил он, как мне показалось, довольно резко. Он даже не взглянул на меня. Вместо этого, быстро отвернувшись, он передал сумку в руки ожидавшему монаху, а затем крикнул настоятелю, что повозка пуста.

Настоятель кивнул и прошептал всем вокруг: «Пойдем на пристань. Корабль ждет».

Большинство братьев уже собрались на пристани, только епископ, аббат и несколько старших монахов остались, чтобы поговорить с королём и королевой. Я взял узелок и направился к кораблю, когда на борт доставляли последние припасы.

Как оказалось, там было особенно опасное место, где тропа разворачивалась, проходя между двумя скалами. Утренний туман сделал это место очень скользким; поскольку я уже дважды проходил мимо этого места, я знал, что нужно ступать осторожно, опираясь рукой на более высокий камень, чтобы удержать равновесие. С мешком зерна под мышкой это было нелегко, но, проявив осторожность, я снова смог избежать неприятностей. Однако, решив предупредить тех, кто шёл сзади, я остановился и уже собирался обернуться, как вдруг услышал резкий, сдавленный крик. Кто-то упал на тропу!