«Поэтому, друзья, взгляните на крест и возрадуйтесь. Подумайте о нём и восхвалите Того, кто имеет власть воскрешать мёртвых. Аминь!»

И все смотрели на высокий крест в огненном закате и восклицали: «Аминь, Господи!»

Братья с арфами, ожидая этого момента, заиграли. Мы запели: гимны, конечно, но и другие песни – древние песни, более древние, чем любое из племён или кланов, которые их исполняли, более древние, чем сами лесистые холмы. Когда ночь окутала нас, мы запели и снова услышали вековые сказания нашего народа.

В ту ночь мы отдохнули, довольные душой и телом, и встали на следующий день, чтобы продолжить празднование. Все три дня пасхального празднования я пытался подготовиться к отъезду. Я видел Дугала, но редко; если бы я не знал его лучше, я бы подумал, что он меня избегает.

К концу третьего дня все посетители разошлись. На вечерне я в последний раз присоединился к братьям для молитвы. Солнце село, и в стенах аббатства стемнело, но небо всё ещё было бледно-голубым. Две яркие звезды низко сияли на востоке. Говорят, небо в Византии золотое, сказал Дугал. И сами звёзды какие-то странные.

Сердце моё сжималось от нетерпения сказать ему хоть слово. Завтра я уеду, и, оказавшись за стенами аббатства, больше никогда не увижу своего доброго друга. Эта мысль меня тревожила, и я решил провести ночное бдение, чтобы обрести покой.

Поэтому я отправился к Руаду с просьбой о повинности. Он, казалось, был удивлён моей просьбой. «Я думаю, и телу, и душе будет лучше отдохнуть», — предложил Руад. «Поэтому я советую хорошо выспаться».

«Благодарю вас за эту мысль, — ответил я. — И я уверен, что вы посоветуете самый мудрый выход. Но это также моя последняя возможность провести бдение перед алтарём аббатства. Поэтому я почтительно прошу вашего разрешения».

«И я с радостью это сделаю», — согласился Руад. «Однако сегодня вечером это обязанность Диармота. Ты должен найти его и сообщить ему об изменении».

«Конечно», — согласился я и направился к выходу из сторожки. «Спасибо, исповедник».

«Я буду скучать по тебе, Эйдан», — сказал Руад, провожая меня до двери. «Но я буду молиться за тебя каждый день на заутрене. Где бы ты ни был, ты будешь знать, что этот день начался с твоего имени перед троном Верховного Короля. И каждый день на вечерне я буду молить Господа о милосердии к тебе. Таким образом, где бы ты ни был в этом огромном мире Божьем, ты будешь знать, что этот день закончился мольбой о твоём благополучном возвращении».

Эти слова так меня тронули, что я не мог говорить, тем более, что я знал, что он сдержит свой обет, несмотря ни на что. Он обнял меня за плечи и прижал к груди. «Иди с Богом, сын мой», — сказал Руад. Я кивнул, с трудом сглотнул и ушёл.

Я искал Дугала, но не нашёл – один из братьев сказал мне, что Дугал помогает с ягнением в соседней долине, – поэтому я с несчастным видом вернулся в келью и бросился на тюфяк. Не обращая внимания на зов к ужину, я немного задремал и проснулся, когда прозвенел колокол к повечерию, но не смог заставить себя присоединиться к братьям на молитву. Я лежал в келье, прислушиваясь к звукам аббатства, укладывающегося на ночь. И когда наконец я решил, что все уже отошли ко сну, я затушил свечу и поспешил снова в темноту.

Луна взошла, словно твёрдый, яркий ледяной шар, светящийся в небе. Ветер, дувший весь день, теперь спал, и я слышал лай собак в селении за рекой. Бесшумно двигаясь по пустому двору, с резкой тенью под ногами, я никого не видел.

Часовня представляет собой простой, ничем не украшенный каменный квадрат с толстыми стенами и высокой, круто скошенной каменной крышей – место покоя и тихой силы, рождающейся благодаря долгой молитве. Яркий лунный свет превратил тёмный камень в кованый металл – бронзу или, возможно, серебро. Подойдя к входу, я поднял щеколду, толкнул тяжёлую дверь, пригнул голову и вошёл в гостевую комнату с приземистым каменным алтарём под высоким узким вентиляционным отверстием; в углу стоял массивный деревянный подсвечник, теперь пустой; для ночного бдения книга не нужна. Свечи беззвучно шипели в высоких подсвечниках, наполняя часовню тёплым, слегка прогорклым ароматом.

Закрыв за собой дверь, я задвинул щеколду и направился к алтарю. Только тут я заметил Диармота. «Мне будет приятно провести бдение вместе с вами», — сурово и официально произнес он. Сердце у меня упало.

«Брат, в этом нет нужды», — сказал я ему. «Я принял на себя этот долг и с радостью его выполню. Прости меня, я хотел сказать тебе раньше, но ты свободен идти».

«Как бы то ни было, — ответил Диармот с самодовольным удовлетворением. — Мне будет полезно постоять с тобой этой ночью».

Мне не нравилось его общество, но я не мог придумать дальнейших возражений и позволил ему поступать по-своему. «Не мне отказывать тебе», — сказал я ему и занял место у алтаря напротив него.

Всенощное бдение — это простая молитвенная служба. Оно не сопровождается никакими обрядами, кроме тех, которые каждый служитель приносит с собой. Многие читают псалмы, преклоняя колени после каждого; некоторые молятся всю ночь, лёжа ниц или крестообразно; другие просто молча ожидают Господа, размышляя о божественном имени или каком-либо аспекте Божества.

Чаще всего я предпочитал молиться, позволяя своему разуму блуждать, где ему заблагорассудится, вознося это созерцание перед Высшим Царём Небесным как жертву. Однако иногда, когда моя душа была тревожна, я просто преклонял колени и предавался молитве «Kyrie eleison». Именно это я и делал сейчас. «Господи, помилуй», — молился я, повторяя эту молитву с каждым вздохом, стоя на коленях у алтаря.

Однако, похоже, Диармот решил прочесть «Сто пятьдесят». Он произнёс псалмы бормотанием, низко кланяясь в начале каждого и опускаясь на оба колена в конце. Диармот, как и многие братья, был искренен и серьезен – гораздо больше, чем я сам, признаюсь честно. Тем не менее, мне было трудно его терпеть, так как я заметил, что многие из этих монахов, несмотря на своё усердие, всегда больше заботились о внешнем виде вещи, чем о её истинном смысле. Конечно, одно искреннее коленопреклонение, должно быть, стоит сотни, совершённых для придания ритма декламации. Скорее всего, я заблуждаюсь в этом, как и во многом другом.

Смирившись с шумным присутствием Диармота, я преклонил колени, склонив голову, и шепнул простую молитву: «Господи, помилуй!.. Христе, помилуй!» Молясь, я устремил взгляд на мягко колышущееся пятно света на полу передо мной; свет и тень, казалось, боролись за главенство над камнем, лежащим под канделябром. Я желал, чтобы свет восторжествовал, но вокруг было так много тьмы.

Псалмы Диармота стали скорее бормотанием, чем молитвой, пока его голос гудел и гудел, не слова вовсе, а лишь звук, бессмысленное бульканье, словно из горящего огня. Этот звук заполнил мою голову, в то время как мягко колышущееся пятно света заполнило мои глаза.

Я вошёл в сон наяву. И тогда я увидел Византию и свою смерть.

6

Круг света свечи на полу передо мной превратился в отверстие, сквозь которое я видел тусклое, бесформенное пространство, простирающееся во все стороны до самого горизонта, без каких-либо деталей, без цвета, с облаками наверху и туманной пеленой внизу. В одиночестве в этом пустом небосводе парила огромная птица – орел, расправив крылья и зорко высматривая место для отдыха. Но не было видно ни дерева, ни холма, ни скалы.

Орёл летел всё дальше и дальше, искал и искал, но так и не находил; над дикими и пустошами парила птица. Я слышал глухой свист ветра в раскинутых кончиках перьев, скользящих по пустому небу, и чувствовал, как ноющая усталость тянет его широкие крылья. И всё же эта чудесная птица летела, и повсюду виднелись пустотные просторы, и нигде не находилось места для отдыха.

И вот, когда эти добрые крылья начали ослабевать, я увидел далеко на востоке слабое красноватое сияние солнца, поднимающегося над окутывающим мир туманом. Солнце поднималось всё выше и выше, постепенно становясь ярче, сияя, словно красное золото, в отблесках пламени кузницы.

Ослеплённый сиянием, я не мог вынести этого зрелища и вынужден был отвернуться. Когда же зрение вернулось ко мне, – о чудо из чудес! Я видел уже не солнце, а огромный, сверкающий город, раскинувшийся на семи холмах, каждая вершина которого сияла великолепием и богатством, превосходящими мои самые пылкие фантазии. Сияющий светом собственной красоты, освещённый огнём богатства и великолепия, этот золотой город сверкал, словно драгоценное украшение неизмеримой величины.

Усталый орёл увидел возвышающийся перед ним город и воспрянул духом, расправив крылья с обновлённой силой. Наконец-то, подумал я, достойная птица спасена; где-нибудь в таком городе орёл наверняка найдёт приют. Всё ближе и ближе летел орёл, каждый взмах крыла приближал его, каждый взмах открывал великолепие чудес: башни, купола, базилики, мосты, триумфальные арки, церкви и дворцы – всё из сверкающего стекла и золота.

Гордая птица, спеша к гавани золотого города, с замирающим сердцем при виде столь щедрой награды за долгое упорство, опустилась, широко расправив крылья, чтобы приземлиться на самой высокой башне. Но как только орёл опустился ниже, город изменился. Внезапно это был уже не город, а огромное хищное чудовище с задними конечностями льва и передними конечностями дракона, с чешуйчатой золотой шкурой и стеклянными когтями, с огромной, разинутой пастью, усеянной мечами вместо зубов.

Орёл извивался в воздухе, тревожно завывал, отступая, хлопая крыльями. Но было уже слишком поздно: золотой зверь вытянул свою длинную, змеевидную шею и схватил измученную птицу с неба. Челюсти сомкнулись, и орёл исчез.

Резкий отголосок щёлкающих челюстей огромного золотого зверя заставил меня содрогнуться от видения. В комнате было темно; запах свечного жира сильно ударил мне в ноздри. Свеча передо мной лежала на полу там, где упала, свечи либо погасли, либо оплывали лужицами воска. Диармот лежал ниц на полу у алтаря, раскинув руки в стороны, и тихо похрапывал, засыпая во время молитв.

Я медленно поднялся, подошёл к упавшему древу свечей и снова поднял его. Звук падения пробудил меня от сна, но как он мог расстроиться?

Дверь застучала на ветру. Наверняка я забыл запереть щеколду, и порыв ветра опрокинул подсвечник. Я подошёл к двери и захлопнул её кожаным ремнём, убедившись, что деревянная щеколда вошла в паз. Я вернулся на место, принял прежнюю позу и снова начал молиться. Но сон не уходил от меня, тревожа мой разум своим страшным предостережением, и я не мог молиться. Вскоре я сдался и просто сидел и размышлял об увиденном. Мои сны никогда не ошибаются, но иногда требуется немало размышлений, чтобы понять их истинный смысл. Поэтому я обратился к цели, но толкование ускользало от меня.

Когда в высоком вентиляционном отверстии забрезжил первый тусклый проблеск света, я встал, потянулся и задумался, стоит ли будить Диармота. Когда я уже склонился над ним, колокол прозвонил заутреню, и он, вздрогнув, проснулся. Я подошёл к двери и вышел на улицу, где меня встретили несколько братьев, поднимавшихся на холм к часовне; их плащи развевались на сильном северном ветру. Я ответил на их приветствие с доброй волей и глубоко вдохнул холодный воздух: один раз, другой, третий.

Когда я вернулся в часовню для девичьей молитвы, солнце поднялось над туманной долиной на востоке. Сердце моё защемило от этого зрелища, ибо в тот же миг смысл моего сна обрушился на меня. Это знание превратило мою кровь в воду: орлом был я сам, а городом – Византия. Зверь же, стало быть, был смертью.

Я прислонился к стене часовни, чувствуя спиной и плечами грубый камень. Господи, помилуй! Христе, помилуй! Господи, помилуй!

То, что я видел, сбудется. Уверенность, яркая и полная, как восход солнца, омывающий моё лицо светом, развеяла даже самую малую тень сомнения. Все мои видения приходили с глубокой уверенностью в истине: то, что я видел, сбудется. Время подтвердит это. Моя смерть маячила передо мной так же неотвратимо, как восходящее солнце; я отправлюсь в Византию и там умру.

Я терпела молитвы, пребывая в состоянии страха и неверия. Я всё думала: «Почему? Почему сейчас? Почему именно я?» Но всё было тщетно; я знала по долгому опыту, что не получу ответа. И так его и не получил.

Присоединившись к остальным в трапезной после молитв, я позавтракал ячменным хлебом и варёной говядиной – сытный завтрак для начала пути. «А, Эйдан, это твоя последняя трапеза перед тем, как ты присоединишься к бродягам, да?» – спросил брат Энерч, главный пастух.

«Благоразумие, брат», — посоветовал Адамнан, сидевший рядом с ним. «Когда мы в следующий раз сядем вместе, один из нас уже поужинает с императором. Подумай об этом».

«Думаешь, император обедает с каждым оборванным бродягой, который появляется у Золотых Ворот?» — поинтересовался стоявший рядом со мной брат Родри.

О, они шутили, но их слова вселили в меня тревогу. Хотя они пытались завязать со мной приятный разговор, я не смог сдержать их шуток и, откусив всего несколько кусочков, покинул закусочную, заявив, что мне пора собирать вещи.

Выйдя из трапезной, я быстро пошёл через двор к скрипторию. Небо над головой стало мрачно-серым; холодный, тусклой свет сочился из тёмного неба, а порывистый ветер проносился над каменными стенами на западе. Унылый день, под стать моему мрачному настроению, подумал я.

Несколько пегих гусей аббатства перевалились мне дорогу, и, словно желая подчеркнуть своё горе, я пнул ближайшего из них ногой. Гуси разбежались, издав нечестивый крик. Я виновато огляделся и пожалел о своей поспешности, когда гусёнок прибежал с палкой, шипя и свистя, чтобы созвать их обратно в стаю. Он бросил на меня мрачный неодобрительный взгляд, проносясь мимо.

«Смотри! Не путайся у них под ногами, Лонни», — крикнул я ему вслед.

Оставшись один в келье, я в отчаянии опустился на колени. «Христе, помилуй», – простонал я вслух. «Господи, если Тебе угодно, сними с меня это проклятие. Верни мне счастье, Боже. Спаси раба Твоего, Господи».